И этим раскатистым, заливчатым ха-ха-ха завершилось все: и сватовство, и земное существование Беликова. Уже он не слышал, что говорила Варенька, и ничего не видел. Вернувшись к себе домой, он прежде всего убрал со стола портрет, а потом лег и уже не вставал.
Дня через три пришел ко мне Афанасий и спросил, не надо ли послать за доктором, так как где с барином что-то делается. Я пошел к Беликову, он лежал под пологом, укрытый одеялом, и молчал. Спросишь его, а он только да или нет, и больше ни звука. Он лежит, а возле бродит Афанасий, мрачный, нахмуренный, вздыхает глубоко, а от него водкой, как из кабака.
Через месяц Беликов умер. Хоронили мы его все, то есть обе гимназии и семинария. Теперь, когда он лежал в гробу, выражение у него было кроткое, приятное, даже веселое. Точно он был рад, что, наконец, его положили в футляр, из которого он уже никогда не выйдет. Да, он достиг своего идеала.
И как бы в честь его, во время похорон была пасмурная дождливая погода, и все мы были в калошах и с зонтами. Варенька тоже была на похоронах, и когда гроб опускали в могилу, всплакнула. Я заметил, что хохлушки только плачут или хохочут, среднего же настроения у них не бывает.
Признаюсь, хоронить таких людей, как Беликов, — это большое удовольствие. Когда мы возвращались с кладбища, то у нас были скромные постные физиономии, никому не хотелось обнаружить того чувства удовольствия, чувства, похожего на то, какое мы испытывали давно-давно, еще в детстве, когда старшие уезжали из дому, и мы бегали по саду час-другой, наслаждаясь полной свободой. Свобода, свобода! Даже намёк, даже слабая надежда на её возможность даёт душе крылья, не правда ли?
Вернулись мы из кладбища в добром расположении, но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему. Такая же суровая, утомительная, бестолковая жизнь, незапрещённая циркулярно, но и неразрешённая вполне, не стала лучше. И в самом деле, Беликова похоронили, а сколько еще таких человеков в футляре осталось, сколько их еще будет?—
