Интервью Аншеля М. Нюрнберга — автобиография и путь в Париж (23.05.1969)

Пятница, 23 мая 1969 года. Преседа с Аншелем Марковичем Нюрнбергом. Записывается он, не напомню, стоянка, скорость движения ленты 90 метров в секунду, первая желтая дорожка записи.

Аншелем Марковичем, ну немножко, скажите о себе сначала, начиная прежде всего с даты рождения, потому что в тринадцатом томе "Святая Исчиня" Маяковского, в алфавитном указателе упомянутых лиц, ваше дождение указано 1888 год. Я у всех проверяю. Так как, верно это?

Не совсем точно. Родился я 4 апреля в 1887 году.

В 87-м году?

В 87-м году.

А, ну так это очень важное подчинение. Где?

В Кировограде, на Украине.

Как это называлось? Что это за город?

Это раньше назывался Елисаветград, а теперь Кировоград.

Елисаветрград.

Город небольшой, юркий, живой. Было очень много военно-шпортных ростовщиков и бедных евреев, которые занимались тем, что маклеровали. Художников там было мало, а скульпторов совсем не было.

Была небольшая школа живописного малярного типа. Директором был совершенно простой дядя, некий Глининый, совершенно не знакомый ни с искусством, ни с своим предметом. Он собрал человек двадцать, в том числе и меня, и преподавал нам малярное дело.

Малярное.

Не искусство, а малярное дело. У него я получил первое знание малярного дела. Красить, делать вывески, шрифты делать, копировать. То, что делают живописно-малярного типа художники для парикмахерских. Это мужчин улыбкой. И я несколько таких выставок написал.

Это в каком же возрасте?

Вот посчитайте, в 12-м году я начал заниматься этим делом. Поступил в 12-м? Да.

Четырнадцать какой?

Двадцать четыре года он был? Как в 12-м. Не в 12-м году, нет.

Это вы ошиблись. В 12-м году жизни, да? Да, в 12-е. Значит, это где-то было в 1990-1999 году примерно. Лет 12. А вы учились одновременно в детской школе?

У него.

А школу?

А школу я окончил в Кировограде, в Весенграде, вернее, в 1905 году. Уже после была казенная школа, четырехклассная, городского типа школа, где я очень плохо учился. Дальше троек я никогда не шёл, но меня очень учителя уважали за то, что я великолепно срисовывал из фотографий портреты.

И на уроках математики, которые я придирал, что они великолепно знали, они мне подсовывали какую-нибудь фотографию из бумаги, и я в одиночестве в углу сидел и срисовывал из фотографий портреты. Они подходили ко мне, чтобы не нарушить мой процесс, и тихо спрашивали: «Ну, как у вас?» Или: «Как у тебя?» Я улыбчиво отвечал, они были довольны и уходили.

Ученики меня презирали, не любили за то, что я плохо знаю математику, все-таки иду хорошо по отметкам. Меня спасала, конечно, Назвать тюфелки совершенно нельзя, но способности рисовать я в них очень сам слабо разбирался.

С русским языком у меня больших вопросов не было, так как сами учителя не очень ладили с русским языком. Но мне нравился русский язык, и я его полюбил. Полюбил я после знакомства с Пушкиным. Первые зёрна, брошенные в мою юношескую душу, Пушкиным относятся к этому периоду.

С тех пор прошло много лет. И сейчас, когда я читаю Пушкина, я не могу читать без слёз. Я вспоминаю первый мой роман, первую необычайную влюблённость, умение меня волновать, умение восхищаться и умение сходить и даже творить.

И когда я написал на последнем выпускном экзамене сочинение по русскому языку, мне задана была тема описать день, рабочий день мой в Питерграде. Я писал о трамваях, улицах, солнце, и учитель нашёл, что в отношении языка неважно, в отношении ошибок очень много их, и поэтому он их не считал.

Но образ, образ картинность мной схвачена и неплохо передана. И он сказал, что если бы я знал русский язык лучше, я бы великолепно написал это сочинение. Мне поставили три, причём долго спорили, стоит ли мне ставить эти тройки. Решили, что тройку стоит поставить.

Это выпускной экзамен из городской школы. А вот эту малярную школу вы уже кончили?

Я перешел в малярную школу. Живописно-малярную школу.

До или после учили?

После. У меня уже был отстранен из этой школы.

А как же вы? Что, вам 12 лет было, когда вы начали у маляра этого учиться?

Я кончил школу в 12-13 лет.

А вы говорите, что... Понимаете, не сходятся по времени. Вы говорите, что это городское училище, пятый год. Пятый год, это уж вам не 12-13, это уж вам семнадцать.

Нет, пятый год я... Пятый год я был в Одесском училище уже.

Ах, это другое.

Другое.

Значит, самое первое ваше училище — это... Городское училище. Городское.

Потом мы... Второе, это живописно-малярная школа. Так. В живописно-малярной школе я писал вывески.

И помню, один раз я написал вывески для одного инженера, который имел контору, техническую контору. Это был жуликоватый дядя, великолепно владевший языками. Он обманывал живущих вокруг Кировограда помещиков и всегда судился с ними, всегда выигрывал дела.

Ему понравилось, что есть мальчик. С этим мальчиком он познакомился благодаря тому, это я, конечно, благодаря тому, что моя сестра у него была машинисткой. Она ему говорила часто обо мне, показывала мои копии. Так как он считал себя знатоком живописи, то он мне забирал эти копии.

Один раз он решил мне дать возможность подработать. И надо было написать на вывесках машины. Пригласил он меня к себе в контору, показал каталоги, на которых были фото тех машин, и спросил, смогу ли я сделать. Я согласился. Он мне дал за них 5 рублей. И в то время это были большие деньги.

Когда я писал вывески, пришел к нему один помещик из типа тех, которых он собирался хмурить. Немец обрусевший, профиль с приятным лицом и с большими знаниями. Он кончил в Москве Семерянскую академию.

Тогда она не была Семерязевской только. Петровская.

Петровская, да. Владелец этой конторы, инженер Гальденберг, дядя Арго, между прочим, у нашего повета, сказал ему, что вот есть у него этюдик один, написанный художником, который у него сейчас пишет картины, и показал этому помещику. Помещик очень заинтересовался. Ему понравился этот этюд.

Это ваш?

Да. А где он, этот художник? Вот он, говорит, пишет вывезти у меня во дворе. Покажите мне его. И меня рабо-божьему вели. Посмотрел он мне помещик, улыбнулся и сказал: "Ну что ж, мне этот этюдик ваш нравится. Вы мне его продадите?" Я говорю: "Пожалуйста." Гальденберг, владелец этой конторы, был счастлив, что устраивает мне такие блестящие дела.

Сколько же ему дать? Ну, как выразиться, он вынул золотой пятирублёвой шарочек или плоскую монетку и дал. Я был, конечно, на самом космическом небе. Значит, вы пятёрку получили за машину и пятёрку за... И бросил работу и побежал домой показать отцу.

Что такое живопись, в которую он совершенно не верил? Отец считал, что если я займусь живописью, я буду всю жизнь голодать. "Ты должен жениться," - он говорил, - "на богатой старухе, которая сможет тебя кормить и поддерживать. А живопись – это ремесло нищих людей." И я не помню ни одного художника, который бы должен глубоко ставить свои собственные заработки.

А отец чем занимался? А отец чем занимался?

Отец был мой коммерсант.

Вы жили не в нищете? Нет. Вы жили более-менее обеспеченно?

Сравнительно обеспеченно, но обознавание мне высшего художественного он не мог дать. И когда он узнал, что этот помещик купил у меня, он думал, что стоит мне побольше написать таких картин, и я поправлю свои материальные дела.

Но помещик, взяв у меня айтид, уехал в Одессу по делам и кому-то покатал. Все пришли в восторг. И он пишет этому инженеру Кульденбергу, что если этот мальчик хочет учиться, то пусть он приедет в Одессу. Я его вышлю на дорогу.

Я говорил о нем, показывал профессорам Одесского художественного училища его айтид. Этюд им понравился, они сказали, пусть он приедет и проэкзаменует. Если он подойдет, мы его принадлежим.

А что на этом этюде было изображено?

Вот я сейчас скажу. Этюд мой был, конечно, не этюдом. Это была копия с открытки немецкого типа, с немецким пейзажем, но в чём-то он перезванивался с русским, так что можно было его выдать за русский пейзаж.

Но опытный глаз, опытного художника, конечно, сразу чувствовал, что это не русский пейзаж и не может быть копьём. И когда я приехал в Одессу, и меня этот помещик снял в школу, и при мне начал расхваливать мою работу, академик Попов, бывший директор школы, сказал: «Да ну, где, это же не русский пейзаж».

Я говорю: «Дети, это копьё». «Да нет», — он говорит, — «я недолго спорил, и этот помещик мой убедил этого академика, что это оригинал».—

А вы не признались?

Что? Я не участвовал в объяснении. Они так говорят, что спорили обо мне. Зачем мне вмешиваться? Тем более, касалось моей карьеры будущего.

Этюд понравился, и я был постарше среди экзаменующихся. В то время шли экзамены. Я сделал набросок, головы какой-то, не помню, не то Гомера, не то Сократа. Им понравилось. Они нашли, что меня можно принять. Приняли меня во второй класс.

Чего?

Одесское художественное училище.

Это училище еще среднее, не высшее?

Это среднее. В Одессе называлось оно художественное училище имени великого князя Владимира Михайловича Александровича.

Помещику я настолько понравился, не знаю чем, что он мне сказал такую вещь. Вот что, Нюрнберг, я беру вас на подключение своё. Я вам буду ежедневно посылать на учёбу 8 рублей. Ежемесячно, конечно. То есть, ежемесячно 8 рублей, а вы учитесь. Только одно условие. Учитесь честно, преданно.

Отец ваш не в состоянии вас учить. У вас большая семья, у вас 10 душ. 10 душ. И поэтому у него нет сил и денег вам посылать на художественную учёбу. У меня один мальчик, но я очень люблю искусство и люблю талантливых детей. И хотя я к евреям отношусь очень сдержанно, так же как и к русским, я немец, но я люблю талантливых детей.

И вот беру на себя миссию. Тяжелую, но благодарную. Я вас буду учить, пока вы закончите Одесскую художественную училищу. Вот вам мой банк, мой счет. Вы будете приходить каждый месяц. Там будет для вас 8 рублей, мною посланных. И вы их получите. Это будет ваша школа. Научитесь. Договорились?

Я его поблагодарил, пожал ему руку. Он уехал. Я остался в Одессе.

Как фамилия этого?

У меня есть фотография.

Вы не помните фамилию этого?

Нет, вы его не знаете. У него трагическая жизнь. Когда был комиссаром искусств, я его хотел спасти.

Его расстреляли, да?

Нет, он убежал. Он мне говорил: «Нюрнберг, вот он, я помню, не уговаривайте меня, меня расстреляют».

Я говорю: «Я имею большую власть вот здесь. Я комиссар, я следчик».

Таких отношениях, как армяне показывают. Я вас спасу. Нет, нет, нет. Не надо.

Значит, вы кончили это училище.

И училище в последнем классе Одесского художественного училища была очень интересной в жизни. Несмотря на то, что она среднего характера, духа, там рождались, росли большие идеи.

Во-первых, говорят, здесь один известный абсурд между нами. Это идёт туда? Ничего-ничего. Нет, тогда не скажу.

Не упалось никак. То есть, как там выглядело, закончилось так, что разные кружки. Кружки русского народа.

Они ходили с книгами, отращивали себе волосы, носили очки.

Это кто сейчас из русского народа?

Учащийся. Причем социал-демократов было больше среди архитекторов. Там был и архитектурный отдел, и скульптурный. Среди художников было больше эсэрского типа. Таких тушевного, живого, скандального. Социал-демократы — это книжники, очкари. И поэтому к ним отношение было другое. Но они шествовали своими башками над всей школой. И когда нужно было решить какой-нибудь геодеологический вопрос, обращались к ним.

И вы что же, водились тогда социал-демократами или СССРами?

Нет, я социал-демократ.

Но формально вы в партии?

Формально ни в каких партиях, ничего. Просто я тоже носил рубашку, носили чёрные рубашки. Поясочками, это значит социалисты. Пиджаки и не галстуки, а косоворотки — это союз русского народа.

А эсеры?

А эсеры такие путанные были.

И лохматые эсеры?

Да, были. Причем были и евреи, и русские. Я помню социал-демократ, такой типичный, как на юге называли великороссов - Кацап. Говорил он очень хорошим русским языком и вечно говорил, вечно поучал. Когда началась война, он обанкротился. Он встал на точку зрения русского швейнизма и потерял доверие. Ну, о них это отдельно.

В основном, то, что в старшем классе установила связь с Парижем. Так как там больше всего было евреев, то его не читали в Петербурге. Они не читали о Париже. Куда они могли за 20 рублей, как я это сделал, поехать?

Это было легче, чем поехать в Петербург. Потому что Петербург часто осенью мешал.

Евреям не разрешалось. Правда, кто кончал с отличиями, кто имел аттестат, у меня был неполный аттестат.

Простите, Рашид Иванович, я вот такое вот, что не себе понимаю. Значит, это всё-таки было среднее училище, а после него было там ещё выше?

Академия.

Академия какая?

Ленинградская, Петербургская академия.

Вы потом попали в Петербургскую академию?

Я не был в Петербургской академии. Там делились ученики. Кто заводил роман с Петербургом и Академией, а кто заводил роман с Парижем. И выбор ей был в числе тех, которые тянулись в Париж.

Мне импонировало то, что писали из Парижа уже устроившиеся люди. Какого черта вы сидите в вонючей одежде, когда здесь так хорошо? Мы вот с таким-то устроим. Сближайтесь скорее, пока нет зимы этой гнилой. Сейчас тепло. Поехать можно так, они давали направление.

Только заработайте, хорошенько оденьтесь, чтобы вы не приезжали нищими. Помните, что самое ужасное, если приедете в плохом костюме, небритом и в грязном белье. На последние деньги постарайтесь их доставить, заработать, купить себе пальто, костюм лежа и стоит.

В ту очередь добавляли, что сейчас увлекается художником, таким-то Аманжаном, Симон, которые вышли из МОДА теперь. Это были очень хорошие художники, но реалистического направления. Мы уже о них знали. Они нам писали, присылали журналы. И мы горели. Письмо из Парижа поднимало давление у нас у всех. И температуру.

Ну а Матисс и прочие? Не было тогда.

Не было. Ни Сезана, ни Матисса, ни Дерреля, никого. Ни Пикассо, конечно, никого. Эти люди появились в 12-10 годах.

Матисс. Это раньше, по-моему, чем Маушисов. Он намного старше.

Матисс появился в первые вещи в 11-м году. В салон Энден Пандам. И я начал готовиться к Парижу. Нужны были деньги. Отечественные монеты. Восемь рублей Мауша в Париж ехать. К этому обратиться Гальденбергу. Ну, может, 25 рублей заработать художнику. Десять.

А помещение Гальденберг — это, вот, который Маше.

А помещик настроился против меня. Когда я кончил школу, он сказал: "Вы должны ехать в Петербург". Я сказал: "Оскар Васильевич, я собираюсь в Париж". Он мне дал понять, что он больше меня поддерживать не будет. Восеми рублей посылать он мне не будет.

Французский язык вы не знаете, а у Левика я познал немецкий, конечно, свой язык. Говорил по-французски как француз, а писал по-русски так, что я их вызубривал письмами. Это первые знания русского языка, культурного, литературного.

А он помещик был местный, около Одессы?

Около Литвинграда. Небольшой помещик, 210-и не бил. Ну, пустяки, чепуха.

Из немецкой семьи?

Из немецкой семьи. Очень много он сдал уроков жизни, учил меня.

Он всё-таки очень много добра сделал.

Очень много. Но последняя фотография, она у меня, я её сдал сейчас в архив. Вот, вот, почитай. Написано на бородке: "Дорогому Амшееву с просьбой простить его за всё содеянное для него." Я вот сейчас говорю, и у меня слёз.

Простить? Почему же простить?

Простить? Ну, это такая линия. Он же французского духа всяк, иронии. Понимаете, он же принёс мне много радости и горя.

Но вы остались с ним по-хорошему.

Раз-два. Я уехал.

Всё-таки вы уехали. На какие же вы деньги уехали?

И он обиделся два раза. Он у меня нашёл книжки Кропоткина.

Записка эволюционера.

Да, нашёл письма. Ченошевского книги. Он мне сказал как-то раз: "Нюрнберт, вы же никогда не понимаете вот это. Зачем оно вам? Учитесь. Ну что вам оно даст? Вы художник."

В школе я быстро шел. Когда я прошёл натурный класс, я писал на тему: вот подошёл злодыжеский, талантливший, король такой листный, странного нет. Заникаюсь. Ну что вы будете делать? Мне говорят: "Чего делать? Идите дальше, идите, уйдите, уйдите, вам тут нечего делать."

Я пошёл к Астанде, о котором написал очень тёплую статью. Был его любимым учеником. И тоже его подвёл.

Это всё ещё в Одессе?

В Одессе. Ну и в это время... Астанде был тоже иностранцев. И вот я начинаю собираться в Париж. Денег нет. Я узнаю, что моя другая сестра, которая служила в редакте, которая очень дружила с редактором Горшков, кадет, выпускал «Голос Юга», где я написал первую статью о выставке. Там была выставка. Ему нужны два портрета умершей матери, которую он нежно любил, и отца. Я берусь писать эти портреты, пишу, он очень доволен и платит мне 100 рублей. Я чуть не, понимаете, потерял рассудок. 100 рублей. Это ж Париж.

Но первое, что мне нужно было сделать, это, конечно, пальто. Я связываюсь с лучшим партнером в Переселеграде. Он достаёт мне лучший, как он говорил, в Переселеграде, пальто. Причём он мне говорит так: в этом пальто он может показаться в Париже. Там, вероятно, даже будут интересоваться, кто вам сшил такое пальто. Я покупаю себе костюм, небольшое бельё и еду.

У папы был друг, очень приятель хороший, который жил в Брест-Литовске, который занимался всякими делами, в том числе переправкой евреев в Америку. По нему пишу письмо, что вот я хочу ехать в Париж. Вот пусть он приедет в Брест-Литовск, я его устрою. Держать Брест-Литовск. Живу у него, там много у меня до сих пор живых ценок есть, писем евреям, которые работают на самой границе. 5 рублей мне стоило. Казакам, которые охраняют границу и пропускают по 2 рубля, значит 4 рубля. 9 рублей я ему платил с расходами другими. 20 рублей мне стоило все это.

Еще нелегально. Я подъезжаю к тем местам, это в области, в районе Белорусской Пушки. Я вхожу в дом одного еврея, он меня принимает, читает письмо, говорит: хорошо, завтра идет группа. Выспитесь, покушайте, ночью мы вас разбудим, и вы присоединитесь к группе, которая отправляется в границу. Я начинаю немножко попугиваться. Меня интересует, как человек, любящий авантюры, всякие интересные вещи.

Я вхожу в этот дом, где собираются будущие от друга отца, они прочли, угнулись и сказали, что мне нужно отправиться в место, дом, где собираются все те, которые должны перейти через границу. Это была просторная хата, такого польского типа. Когда я пришел туда, там уже было много народу. Часть собравшихся пели революционные песни, другие пили, третьи рассказывали какие-то смешные истории друг другу и хохотали громко.

Потом всё кончилось. Полегли спать, потому что в три часа предупредили нас наши вожаки: надо вставать и идти в лес границы. Мы все уснули. Среди нас были евреи, поляки и украинцы. На первом месте по количеству были евреи, отправлявшиеся в Америку. На втором — поляки, тоже в Америку, и украинцы, которые в Канаду и в Соединенные Штаты.

Три часа нас разбудили, выстрелили гуськом, и мы пошли по глубокому, необычайно строенному, красивому лесу. Дело было ранее зимой, но снега было много. Помню очень душераздирающая сцена: какой-то старый еврей с своими внуками шёл впереди меня и всё поругивал Америку, чтобы она сгорела со своими долларами, со своими делами, и мне бы не нужно было ходить с этими несчастными внуками и таскать их. Он их брал на спину, они плакали, мёрзли, жаловались.

И так мы дошли до одного угла леса, какая-то просека была, где вожак нас остановил и сказал: никаких разговоров, ни песен, ни свиста, потому что тут должны быть уже казаки. И вдруг, когда мы свернули одну какую-то просеку, мы увидели на горке силуэты казаков. Это было в пять часов утра. И я слышал, как один из казаков считает: восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Я был двадцать вторым и был очень рад, что четный.

Когда мы спустились, за казаком был враг, то попали в руки уже немецких солдат, которые кричали: «водка, водка, водка», и им нужно было давать денег на водку. Я дал им какую-то мелочь, и отскочил от них, и быстро забрался на горку. За горкой большие сарали, сарали в столы, за столами какие-то старые евреи, которые меняли русские и польские деньги, нет, русские, на немецкие.

Польских не было.

Польских не было.

Не было.

Да.

На немецкие.

На марки, рубли на марки. Вот мы поменяли, и потом нас посадили на арбу большую и повезли в так называемую эмигрантскую баню. Там раздевали, там просматривали, кому ехать в Америку, кому ехать в Канаду. Врач рассматривал глаза, нет ли туберкулеза. Меня не рассматривали, потому что я собирался ни в Америку, ни в Канаду, а в Париж. Меня отстранили, и я устроился в каком-то углу. И так я прошел там несколько дней, которого не выпускали, боясь, что я хочу обмануть комиссию по просмотру здоровья.

Потом я там нашёл одного кого-то, милого человека. Я его нарисовал, он вошёл в моё тяжёлое положение и сказал, что он поговорит с Шуцманом. Шуцман поглядел на меня и внутрь бутылки пива, за которую я его платил, выпустил меня из этой брони. Я побежал на вокзал и сел в поезд, который идёт на Париж. В Париж я приехал вечером. И что меня поразило, я думал встретить в Париже необычайный, торжественный, высокий... А между

Французской и немецкой границей, тут границы нету?

Бельгийская была. Арбертштай.

Ну, кто-нибудь вас в поезде проверял? Документы спрашивал?

Никаких.

Просто вы сели в поезд в Германию.

И вышли в Париже? Нет, в Германию я, чтобы в Бельгии был.

Ну всё, ну синий поезд на Париж.

На Париж. Там, проезжая через бельгийскую границу, вошёл агент. И, просматривая нас, требовал, чтобы мы тут же выдавали какие-то документы, платили. Он же получал эту мзду и какой-то налог. И мы ехали дальше.

В Париж я приехал в одно утро. Повезло, на меня не то впечатление, какого я ожидал, рисовал себя. Это был серый, дождливый и невысокий Париж.

Шейх Маркович поступил к рассказу о том, как один приятель впервые повёл его в парижское кафе. Ну и вот, в связи с этим произошло несколько поразивших Шейха Марковича пенополоний, характерных для парижских нравов, эпизодов.

У тебя деньги есть, конечно, французские. Купи этим женщинам круассаны, рогалики и закажи гринявков. Я говорю, почему я должен купить? Это, говорит, проститутки, которые остались без работы, их никто не взял. И по принципам, по традициям нашим, таких надо подкармливать. Так как ты приехал из России, я же не богач, я же не купец гуляющий. Ты же знаешь, что у меня день рождения, он всё равно, ты обязан. И я вынужден был подчиниться французским традициям. Я угостил их кофе и круассанами, они очень мило улыбались мне и благодарили, и ушли.

Вот видишь, он говорит, ты ушли на пути к тому, чтобы сделать настоящее поражение. На второй день я надел пальто и ждал Федора, он пришёл ко мне. Поглядел, он говорит, слушай, в этом пальто я с тобой не пойду никуда. Ты производишь нищие впечатления. Это, он говорит, провинция. Где ты его достал? Я говорю, ну, шили мне. Ты его должен скинуть. Я говорю, как же, а в чем же я останусь? Он говорит, сядь, я тебе два первых, нам одного покупателя на пальто, а потом мы достанем. У тебя есть смелость? Вот первые мои удачи.

И так началась по-русски моя жизнь. Я начал. Потом я устроился в по-русски вестнике, художественным артистом, писал статьи.

Как же вы без языка?

Русский. Это же русская по-русски вестница.

Нет, ну вообще-то вам трудно было?

Трудно было, но Шеку Мекл там некоторые вызубрил слова. Там, бонжонси, комансава, титмуаси, укляй, там, ляры, там, такая-то, сякая-то, агош, адруа, там, что-то, ну, так. Вот такие простые слова я быстро вызубрил. Я купил себе.

Потом по дороге слова веки.

Вот.

Началась моя жизнь, конечно.

И в Париже мы пробыли, значит, с 11-го года до 13-го. До 13-го.

Ну, конечно, учился.

Где?

Учился в частных академиях. Жюльен.

За это надо было платить?

Да, жюльен. Платить? Чепуха. Франк. Два франка приходить работать. Очень дешево.

Ходил по музеям очень, по выставкам. Самым частым на выставках. Жил я в гостинице Генрих Четвертый. Когда это все равно мой, что живу в гостинице. А это была низшая прошива гостиница, где жили самые низшие люди.

Ну, на этом я окончаю этот начал.