Короля 1971 года. Рассказывает Пётр Александрович Рейбиндер. Запись беседы проводится в здании химического факультета в Белуг на Ленинских горах, на кафе «Колодный» в Пекине.
Ведется при посредстве чешского магнитофона Тесла на ленте ТИ-10 и скорости движения ленты 9 сантиметров в секунду. Первая дорожка записи. Желтая и зелёная. Воспоминания мои.
Как молодого ученого, начинается с 1922 года. Года, когда я был зачислен академиком Петром Петровичем Лазаревым, младшим научным сотрудником Института физики и биофизики Маркова Здрава, в то время еще находившимся в ведении Академии наук, тогда еще российской Академии наук, до ее переименования во Всесоюзное.
И тогда там помещалась комиссия естественных производительных сил России, председателем которой и был Академик Лазарев, он же был директором института. Этот институт был прямым продуктом чрезвычайно активной и прогрессивной деятельности так называемой Лебедевской школы, пожалуй, самой прогрессивной, самой передовой школы физиков, возникшей еще в Царской России. Сам Лебедев — замечательный физикоэкспериментатор, открывший давление света, глава тогдашней физики, поражавшей всех изяществом и смелостью своих опытов, позволивших непосредственно обнаружить самыми чувствительными по тому времени инструментами давление светового луча.
Лебедев в 1911 году в результате протеста против реакционной деятельности министра Кассо ушел из Московского университета с большой группой самых лучших ученых. И вот он основал тогда в Мертвом переулке на Причистенке маленькую лабораторию физическую в частном доме на средства московских меценатов. А после этого, уже после его смерти, вскоре случившейся, его ученики, свято чтившие его память и развивавшие его направление в области преимущественно молекулярной физики, физической оптики, в большинстве своем молодые, во главе с самым старшим учеником Любитова, профессором Лазаревым, одновременно физиком и врачом по специальности, сначала был медиком, а потом стал физиком, увлекшись биологическими проблемами и применениями физики.
Они все вместе, единым коллективом, создали замечательный, первый в Москве исследовательский институт. Этот исследовательский институт, взаимодействующий, замечательный тоже, частным предприятием, возникшим на общественные деньги, общественные средства, собирающиеся по подписке университетов Шинявского, находился на Ньюской площади. В новом здании специально для него построили. В 1916 году он, после того как был закончен постройкой, и ко времени революции, февральской, затем и октябрьской, в 1917 году начал свою деятельность. Собственно, окончательная деятельность всего началась в 1918 году.
Это исток, между прочим, замечательный тем, что после ранунвеля Ленина фулю вынимали предательство. Вынимали хирурги и делали рентген, рентгеновскую снимку, снимок делали для обнаружения этой пули в здании этого института, с помощью той тогда самой ледовой рентгеновой аппаратуры, которая в реальности и имелась. Как я уже говорил, институт был оборудован одновременно для биологических и для физических исследований.
К тому времени, как я там начал.
работать. Этот институт уже стал всё ближе и ближе переходить к Народному комиссариату здравоохранения и стал именоваться институтом биологической физики. Однако там было очень много физики. Все передовые московские физики, весь цвет московской физики был сосредоточен именно там.
Сам Лазарев был замечателен по многозначимости, разнообразию своих научных методик. Он был и геофиз, и биофиз. Ему принадлежит честь по существу по-настоящему открытия магнитной аномалии. Той самой, которая потом принесла нам и сейчас приносит нашей стране для её доли, для её чёрной металлургии, миллионы, многие миллионы тонн замечательного железного сырья. Высококачественные железные руки.
Надо сказать, что там же, в то время, начинались свои работы, которые потом стали классическими. Такие физики, как Мандельштам, Попалексий и Ландсберг, открывшие одновременно и независимо от индийского физика Равана знаменитые молекулярные спектры. Вот эффект Ландсберга-Мандельштама-Равана. Ла-ма-ра-эффект, как он был назван в заграничной литературе.
Также начинал свои исследования рядом со мной Сергей Иванович Вавилов, наш общий любимец, большой мой старший друг и товарищ по работе, вместе со своим бессменным сотрудником, профессором Вадимом Леонидовичем Лёвшим. Также начинал с своей работы, тогда экспериментальной, затем он стал теоретиком, ныне академик Михаил Александрович Леонид Антонович.
Надо сказать, что все тогда физики, о которых я говорю, большинство из них в дальнейшем стали академиками Академии наук СССР. К ним я хотел бы подчислить и
Василия Владимировича Шумейкина и многих других, но
Кроме меня, надо отметить профессора Ивана Владимировича Шпольского, Иоанна Георгова, Иосифа Львовича Китана, Василия.
Васильевича Ехимова, профессора Михаила Павловича Волоровича, профессора Дмитрия Михайловича Полостова, замечательного нашего молекулярного физика, ныне члена-корреспондента Академии наук СССР Бориса Владимировича Деягина, прямого ученика Петра Петровича Лазарева.
Ну вот, все эти люди, в ноль названий, тогда и много лет в дальнейшем, работали со своими руками, без помощников или с одним-двумя помощниками, которые были им значительно менее равноправными, которые не являлись, как мы.
Теперь говорим лабораториями, техническими, вспомогательными. Все работали одинаково, в халатах, все в мастерской внизу, в стеклодурной и механической, делали.
Сами необходимые для себя части приборов. Приборы эти делали они, как говорят, на соплях, то есть из веревочек, ниточек, проволочек. Почему эти приборы выходили, как всякому физику хорошо известно, иногда гораздо более точными и тонкими, чем покупные приборы, которые можно было.
Выписывать из-за границы только ввиду отсутствия тогда у нас какой-либо не было промышленности приборостроения. Ну, конечно, это не исключало выписки из-за границы новейших образцов измерительных приборов, которыми институт был очень хорошо оборудован.
Самое любопытное, что тогда в этом научном пути работали только такие люди, вот.
Я забыл еще здесь упомянуть, дальнейшим академиком.
Григория Александровича Гамбургского, основателя современной геофизики, в частности магнитной и гравитационной разведки полезных ископаемых. Этот замечательный ученый, к сожалению, скончавшийся очень молодым. То ли он был совсем мальчиком,
Он только начинал свою деятельность, и опять-таки.
Принимал в число учеников Академии Класса. Вот самое интересное, что все мы тогда,
Независимо от возраста, и очень много людей,
Как я, в то время мне было.
23 года, я еще учился в Московском.
Университете, которое я кончил в 1924 году по физико-математическому отделению, по специальности.
Физика, молекулярной физики и термодинамика. Хотя уже тогда я вел научные работы, довольно много печатал и в нас, в России, и за границей. И тогда же я был увлечен именно той же самой наукой, которую я с тех пор неуклонно развиваю, со все больше и больше у своих друзей, младших товарищей.
Вот в то время мы все приходили в институт, когда кто хотел. И уходили обычно поздно вечером. Никаких расписок или внуков, штанов, ходим на работу не было. Это вообще было совершенно непонятно.
Не было вообще никаких других дел, кроме занятий своей наукой. Но, понятно, вспоминаешь об этом времени с радостью, хотя каждому ученому, работающему активно в наше время, понятно, что тогда связь науки с производством была гораздо менее развита.
Производственные потребности к науке не были столь широкими и фундаментальными, как сейчас. Производство не двигало в такой явной мере науку, предъявляя к ней свои потребности. Ну и поэтому гораздо меньше было вдоблено организационной работы, которая теперь неизбежна.
Теперь каждый крупный ученый должен быть организатором своей отраслевой науки. Это отнимает массу денег и лишает возможности нынешних академиков и даже профессоров нести работу своими руками, чтобы уничтожить экспериментал. Хотя, конечно, каждый экспериментатор пытается, считая это радостью, оставаться у своего творческого станка, оставаться около своих людей.
Тогда эта радость была реальностью. Это не значит, что сейчас наука стала хуже, чем тогда. Наука стала гораздо более развитой и могущественней силой, явно движущей технический прогресс, всем связанным особенностями этого мира, тогда отсутствовавшего.
Я хочу лишь сказать, что когда мы занимались и работали так, и старым ладом, как мы находили нужным, никаких отчетов мы не писали. Нашими отчетами были наши печатные труды, наши работы.
От этого писания мы, в отличие от наших коллег по гуманитарным специальностям, так, что этот процесс писания был только заключительным, после мучительной экспериментально-теоретической проработки. После того, как человек, думая над тем, что он делать должен, или над тем, что он уже делает экспериментально, делал то, что в кругах широких, профанных в науке, называется открытие.
Мы не называем это открытием, потому что тогда приходилось бы нам каждый раз говорить о том, что мы каждый день делаем хотя бы маленькие открытия, потому что в такой цепи открытий и заключается творческая работа каждого учёного: физика, химика, биолога.
Ну вот, вспоминаешь, что Сергей Иванович Лавилов, который с особым наслаждением предавался исследованиям молодости и молодости сердца и биологической оптики, вместе с тем он тонко понимал. Недаром Калининский.
стал одним из самых замечательных президентов Академии Наук Союза. Президентом всели любимым и всели оплакиваемым после его ранней кончины. Позвольте напомнить, что ему тогда было 104 года, 60 лет. Когда он умер в начале 51-го года, он много раз говорил, что свойством ему была грубоватость, за которой скрывалась необычайная мягкость и душевность характера.
Говорил так. Он говорит, теперь новые директора пошли, администраторы, которые так приходят в лабораторию, видят, сидит человек в лаборатории, склонившись над своим столом, и вот, поддерживая его рукой, ничего не делает. Вот такой директор и спрашивает: "Что вы делаете?" Сотрудник, прервав свои размышления, говорит: "Я думаю." Надо, говорит, не думать, а работать.
Но вот видите, в то время уже мы ясно понимали, что размышление для учёного является одной из важнейших степеней его работы, связанной с его творчеством. Подробно говоря, художником, да, который нельзя было торопить, который никак нельзя было устоять, если действительно это настоящий учёный, настоящий человек, человек, который создан для научения.
Другое, если, конечно, наша задача заключалась.
В том, скрывать такие творческие таланты в гуще народов.
Напомню, и мне всем известно, что таким замечательным талантом учёного-рециклопедиста в своё время явился первый русский рециклопедист, первый русский университет, по выражению Пушкина, Ломоносов.
Но в дальнейшем Ломоносовы не появлялись не потому, что этому не благоприятствовало время. Напротив, конечно, вплоть до Октябрьской революции времена становились всё-таки всё более и более подходящими для появления Ломоносовых.
А потом произошёл скачок, когда после Октябрьской революции в условиях советской России, Советского Союза, вскрытие каких-то талантов народных, взращивание их стало явлением более широко распространённым.
Однако Ломоносов – гений. Таких гениев появляются даже при самых благоприятных условиях чрезвычайно редко. Именно этим объясняется трудность возникновения нового Ломоноса.
Поэтому желаю выращивать ученых из гуще народа, искать таланты среди молодежи. Этим объяснялось преподавание, которым занимались в высшей школе и на рабочих факультетах почти все ученые этого института.
Одновременно, рядом с этим институтом, Лазарева, кстати, замечательный тем, что он совершенно не насиловал никого из сотрудников, работавших в его институте, предоставляя каждому возможность проявлять себя так, как он хотел.
И особенно ценил людей, под которыми я принадлежал, и многие другие, все упомянутые мной в существовании, когда молодые люди сами предлагали свою тематику, сами предлагали, идущие из души, из самого ключа, пьющего внутри них, с учётом, конечно, внешней цивилизации, обстановки мировой науки.
Предлагали свои темы, крупные проблемы для разработки, обсуждали их наколёквыми, который каждую неделю регулярно состоялся по субботу в три часа.
Вот в три часа по субботам был закон.
Каждый шел в зал, в библиотеку, где происходил этот кольотки. Он же, как говорится, два председательства, за исключением конкретных болезней, сам директор Института Академии Классики.
На этом кольотке имели, делали свои доклады все желающие. Каждый, кто хотел рассказать о результатах своего научного творчества, молодой или старый сотрудник института, или стажёр, работающий в новом штабе, или посторонние люди, гости институтов, приезжавшие из-за границы, самые знаменитые учёные из всех стран, считали для себя честью выступить на этом кулёве и не подвергнуть обсуждению дружеской дискуссии.
Вот так, кстати, мне, молодому человеку, пришлось познакомиться также с теми, со товарищем по работе, с самыми крупными учеными иностранными, хотя мне тогда было не так круто. Они приезжали к нам, показывали свое уважение к молодой тогда революционной советской науке на самом начальном этапе его изучения.
Вот рядом с Владимирским институтом возникал и другой. Возникали другие институты.
Я хочу упомянуть два из них, наиболее ярких и близких нам. Это химический, дальнейший химический институт имени Карпова, который был организован знаменитым ученым-индустриером, замечательным биохимиком, академиком Алексеем Николаевичем Бахом, дальнейшим академиком.
Тогда ещё он не был академиком, он только что вернулся из Швейцарии, вскоре после революции, из иммиграции. Он был в Швейцарии долгое время, он эмигрировал из царской России, имел частную небольшую лабораторию в Швеции, где работала его дочь, ныне здравствующая Наталья Анистемовна Бак, профессор доктора человеческих наук, замечательный ученый, физик и химик.
А академик Бак вместе с молодым, в то время начинавшим свое блестящее и ставшим классическим исследованием, академиком, теперь академиком Александром Ильичем Трункиным, который является директором института Академии наук СССР.
И заведующей кафедрой электрохимии у нас на химическом комплексе Московского университета. Вот Бах вместе с Фрункелем развивали свои работы в кардинальном институте.
Тогда академик Фрункель был женат на известной поэтессе Вере Михайловне Ингер, которая часто радовала нас, появлялась у нас на вечерах, которые после этого стали называться капустниками. На которых очень весело, разные шутки сообщались, разыгрывались парсы, читались веселые стихи. Все это очень содействовало научному содружеству, обменивались научными новостями.
Фронкин многократно.
Мне особенно приятно заметить следующее: что Вавилов и Крулькин, которые оба старше меня. Вавилов старше нас обоих, Крулькин старше меня почти на 5 лет, 4 года.
были в то время, когда я был.
Еще начинающим ученым, были уже вполне сформировавшимися, хотя и молодыми учеными. Все мы были по-настоящему товарищи по работе, еще любившими друг друга.
друга,
Истинными друзьями, уважавшими друг друга, как могут уважать и любить, и ценить друг друга, независимые друг от друга творческие работники.
Так вот, очень интересно, что я знал тогда Вавилова и Фрункина как людей, уже совершенно ясно сложившихся в деятельности, о которых можно было сказать, что они стали классикой советской науки, когда они становились крупнейшими учеными страны.
Вместе с тем они совершенно не умели.
Говорить, они были лишены следов красновечия. Они.
Просто напоминают известную притчу о Демосфере, до того как он стал на морском берегу, в одиночку, упражняться, набрать в рот камешков. Правда, не совсем ясно, для чего нужно было набирать в рот камешков. Я думаю, что можно было упражняться и без этого, без применения такого странного, нет.
Но вот они камешков в рот не.
Набирали, поэтому говорили ужасно. Как говорят, все мухи дохли во время их накладки. Слушать эти доклады можно было только настоящим учёным, что чувствовалось, что в них закладывается основа настоящего учения.
И вот, на моих глазах, оба этих.
Учёных, скажем, через 20 лет, буквально через.
два десятка лет стали оба демосферы. И вот было это. Сергей Иванович и Александр Ильич Фрунзен стали блестящими лекторами, профессорами высших школ и блестящими научными докладчиками, увлекавшими сотнями и тысячами аудиторий.
Самое интересное, что оба они именно в этом отношении прославились. Вавилов, еще до того, как он стал президентом, как был академиком, стал крупнейшим общественным деятелем, а не только ученым, деятелем советской культуры, общепризнанным первым человеком в Советском Союзе в качестве представителя настоящей советской русской культуры.
Александр Иванович Хрунгин, здравствующий и активно развивающий науку, со всего возрастающего и в нашем, и сейчас, особенно сейчас, теперь, уже 75 лет, блестяще развиты, блестящие докладчики. Блестяще читают книгу.
Тогда, как повторяю, в 20-е годы их обоих было трудно слушать, настолько плохо они, плохими докладчиками были. Но вместе с тем, в Ленинграде, тогда еще в Петрограде до 1924 года, Георгий, знаменитый академик физик, обратный ученик Георгия, глава и основатель Советской Физики, это звание он получил с полным правом и душой, организовал физико-технический институт, в дальнейшем ставший Институтом Академии Наук Советского Союза. Это третий из тех институтов,
