Интервью о постановке «Мёртвые души» (Театр Ленсовета) — Радио Балкон

Мы живём рядом, но живём ли мы вместе? Слышим ли мы друг друга? Хотим ли мы слышать?

Что происходит в латвийской культуре? В программе Дениса Ханова о латвийской культуре "Культ Просвет".

Я Денис Ханов. Встречаемся на ваннах Радио Балкон. Добрый вечер, уважаемые радиослушатели. В эфире вновь программа Культ Просвет, и мы продолжаем наши беседы о культурном пространстве Латвии. Выходим за границы нашей страны, и нередко мы гостим в театрах других стран. Нередко это Петербург.

И вам уже хорошо известны наши гости из театра имени Ленсовета, которые в прошлом году посещали Ригу и рассказывали о том, каковы новинки театра, каковы основные направления работы. И вот на этот раз я имею честь представить вам новую работу, премьеру этого театра: сочинение по поэме Гоголя «Мёртвые души», и автором этой версии стал актёр и режиссёр театра имени Ленсовета Роман Кочержевский.

Сегодня в студии в физическом смысле у нас никого не будет, но мы переносимся в фантазии в Петербург, и сегодня у нас на прямой связи Роман Кочержевский. Роман, добрый вечер. Я благодарю тебя за то, что ты нашел время и силы сегодня представить нашим радиослушателям свою версию.

И я хотел бы, может быть, начать нашу беседу с вопроса, который может быть несколько избитым: актуальность классики. Давно известно, что «Мёртвые души» заняли навсегда свое место в школьной программе. Это классика русской литературы XIX века.

И все-таки я хотел бы задать вопрос. Почему история мелкого авантюриста, путешественника и комических помещиков вновь актуальна в сегодняшнем мире? Почему ты, как режиссёр, решил обратить свой взор на поэму Николая Васильевича Гоголя?

Мне кажется, что актуальность понятна, потому что всякое гениальное произведение заключает в себе огромное количество смыслов. Не только основного сюжета, а ещё каких-то маленьких разветвлений. И каждый читатель найдёт свой интерес. И для любого возраста, мне кажется, эта история актуальна. Потому что многие читали это в школе и уже забыли, наверное, как это было. Когда они читали одно, осталось ощущение, что «Мёртвые души» — есть какая-то мистика, ещё что-то, какой-то там сюжет. И мне кажется, редко кто перечитывает это в взрослом возрасте. Многие люди сталкиваются с тем, что оказывается, так вот почему это так здорово было и почему это признанная вещь. Я говорю про Гоголя, Достоевского, Банут, то, что часто используется, прозаические особенно. Используется в театре.

Хочется из этого сделать инсценировку, поставить спектакль, снять кино. Потому что люди во взрослом возрасте, как-то освободившись, видимо, от штампа своего восприятия школьного, открыв это произведение вновь, открыв книгу, они находят там для себя что-то волнующее. И мне кажется, что «Мёртвая душа» — это именно тот материал, который имеет такое действие. Во-вторых, это же детектив. Ну так, если брать процесс чтения. Вначале ничего не известно. В какой-то город приезжает какой-то человек, и десять глаз нам рассказывают о том, что он что-то делал. Но кто он такой на самом деле, мы не знаем. И только в конце произведения мы узнаем, что, оказывается, у него было такое-то детство, сделал себя так и пришел к этому путешествию осознанно спустя огромное количество ещё предыдущих опытов и заворотов судьбы.

Поэтому мне кажется, что это интересно с той точки зрения, что оно просто читается. Свежо, и ты думаешь: а, какая-то мистика, мёртвые души, сейчас что-то начнётся. И вот с этим ощущением, особенно если забыть вообще, постараться забыть своё школьное ощущение, это безумно интересно. Ну, это так банально, просто интересно, это написано интересно. И сюжет перемежается всё время с лирическими отступлениями, либо писательными какими-то конструкциями. И из главы в главу, по сути, одна и та же схема заходит на новый круг, но ты не устаёшь это читать. Это книга, ты её за один вечер не читаешь, ты можешь отложить, переварить и перейти к следующей главе на следующий день или через какое-то время. В общем, это такое чтение увлекательное, я сказал.

А какова была история твоих школьных штампов или, скажем, дальнейшего отношения к этой поэме? Почему ты из всей галереи русских шедевров 19-го столетия выбрал именно «Мёртвые души»?

Не могу сказать, что есть какая-то логика в этом прямая. Это ощущение. Я вот часто вспоминаю эту фразу, что произведение, оно как бы само как к тебе приходит, название. Да, это не пьеса. Это, да, нужно было еще написать инсценировку, пробовать как-то ее переложить на язык сценический.

И понятно, что огромную часть произведения занимают описательные куски, и тот язык Гоголя, о котором все говорят, что это что-то уникальное, невероятное, он ведь не только в прямой речи, в диалогах, он именно в этих описательных кусках и в этих интереснейших каких-то языковых особенностях, стилистических, присущих только ему. Конечно, хотелось это все тоже попробовать, как-то включить в постановку.

Но я руководствовался ощущениями своими внутренними. Мне казалось, что я ничего не помню из того, что я в школе читал. И перечитывая в какой-то момент уже в сознательном возрасте, что-то во мне такое произошло внутри, я понял, что в произведении нет взгляда на этих персонажей какого-то более пристального, как-то все по верхам. И он как-то проехал, и осталась сюжетная какая-то линия, описательная, но вот как-то углубиться в их какую-то жизнь, может быть, даже повседневную или какие-то особенности бытовые. Не знаю, не получалось.

Воображение куда-то водило больше в эти какие-то кусочки описательные и исторические. А мне казалось, что что-то важное я упускаю. Я стал читать медленнее, стал пытаться расшифровать, то есть убрать этот временной контекст, понять, что это за типы людей. Кто это? Разный возраст. Какие-то персонажи уже отдавевшие, столкнулись со смертью близкого человека. Есть вдовцы, вдовы. Есть пары, у которых есть дети. Все вроде бы так пестро и столько разных граней, они такие все, все как бы вкусные.

И хотелось исследовать это путем, ну, каким-то сценическим. То есть много приспособлений, не произнося текста. Вот что это было. И избежать произнесения описательных вот этих вот кусков, что часто бывает. То есть используют в постановках описательный текст и тексты, эти лирические отступления. Как-то мы к этому притрагивались, но, тем не менее, хотелось создать какой-то, может быть, быт.

Как-то понять, а что это могли быть за люди более современные, что ли? Ну, не в преимуществе современные, а, может быть, это какие-то узнавал родители в них, там, бабушку и дедушку, там, родителей своих сверстников, там, окружения. И мне казалось, что есть какая-то там такая тема, она у каждого своя, то есть это галерея тем тоже, которые остаются как послевкусие всегда произведениями, но никто об этом не говорит.

Ведь учителя в школе, они тоже имеют свое видение, и то, что в нас осталось, это скорее не наши впечатления от произведения, а то, что нам на уроках рассказали литературу, и оно как-то вот так вот засело. И это чье-то мнение. А на самом-то деле, помимо этих слов и клише, есть ощущения какие-то от этих людей. Они какие-то безумно одинокие люди, и не все там так просто. Они не просто какие-то монстры, чиновники, жуткие.

А вот по-человечески-то что? Что с ними было? Как они к этому пришли? Вот я пытался вот туда углубиться.

Не как зритель.

Но именно это было отправной точкой. Мне хотелось как бы про них что-то больше понять, нежели про Чичикова самого. Потому что про него-то потом мне расскажут все. А вот чем живут эти ребята? Хотелось как-то туда отправиться, в это путешествие.

Я как зритель обнаружил, ещё до того, как попал в зрительный зал и занял своё место, я обнаружил программу. И программка, и перед этим, как бы и афиша, заставили меня подумать о том, что подход к спектаклю будет, скажем, скорее, может быть, если описывать это языком живописи, кубизм.

Это будут какие-то грани, отдельные частички, кусочки, может быть, отдельные геометрические фигуры, которые будут воссоздавать на сцене истории, именно во множественном числе. Я понял, что дизайнер афиши, Данил Яткин, с которым ты сотрудничаешь, тоже каким-то образом создавал свою версию об этом спектакле как версию путешествия или, скажем, попытку сложить какой-то пазл.

Скажи, пожалуйста, в какой степени тебе удалось сотрудничать с автором вот этого визуального образа, потому что, по сути дела, афиша — это первое, что встречает зритель перед тем, как начинается спектакль.

Да, это уникальный опыт. Мы с Данилом так интересно работали. Я просто в каком-то неописуемом восторге нахожусь с этого процесса. Да, мы провели несколько вечеров по несколько часов. Я рассказывал ему идеи. Я не приводил его на репетиции, не показывал ему какие-то кусочки, ничего такого, только свои какие-то обрывки и, так сказать, части пазла. Это действительно такой как бы ребус.

И мы думали о том, что вот эти помещики воспринимали, например, Чичикова, как какие-то тоже обрывки. У каждого свое было видение этого человека. Рассказал ему впечатление от работ Шагала. У него есть такая галерея ассортов, которую ему предложил сделать один меценат. Была такая идея создать иллюстрации к великим произведениям классиков руками великих художников.

И у Марка Шагала... Интересная такая особенность в этих работах есть, что Чичиков в каждой работе разный, в каждой картине он разный. И абсолютно ощущение складывается, что это, может быть, был не один человек. А может быть, это они его придумали, а может быть, они о нем так вспоминают, потому что, когда мы пересказываем кому-то, мы что-то добавляем, либо убираем.

И так же, вот эти, вербальный наш, да, этот код, он же не может четко отобразить картинку, то, что у нас в воображении, да, нам представлять. И все равно человек себе рисует что-то другое. И вот это вот... И мы подошли. Вот эти вот задачи, именно так, как ребус. Мы хотели создать какое-то вот ощущение поиска игры и как-то так придумалось вот эти точки, которые можно соединить и получить изображение человека.

Хотя в виде эти точки ты и так примерно представляешь, что получится, но, соединив их, ответов всё равно ты не находишь. Но ты видишь ещё какой-то дополнительный образ, дополнительный контур. Но дальше, включая воображение, ты можешь туда погрузиться. И вот эти точки точно так же, они появлялись постепенно. Мы придумали такой ход. Мы разделили эту афишу на четыре части и, по-моему, каждые четыре или пять дней выкладывали новый кусочек. То есть и сама афиша была разделена на четыре части.

Иными словами, вы использовали язык в какой-то степени маркетинга, как бы приглашая зрителя следить за тем, что постепенно вырисовывается. Ведь это же один из способов поддержания интереса.

Я скажу, что на момент создания Атиши, так как создание спектакля — это очень живой процесс, и всё меняется, особенно у нас в театре. Такие опыты были, когда спектакль мог кардинально поменяться уже при выходе на сцену, когда у тебя есть неделя или пять дней для переноса из репетиционной комнаты на сцену. На большом спектакле измениться всё может. Всё может перевернуться с ног на голову, и, в общем, конечная точка будет совершенно не та, которую ты придумал даже за неделю до выхода на сцену. Всё может перевернуться.

В процессе работы интересно, что... Извините, что перебиваю. В этом и была какая-то история, что эта афиша жила как бы параллельно. Она точно так же, как и произведение наше, то, что получилось на сцене. Оно как-то модернизировалось, и это пространство продолжало быть актуальным. То, что Даниил изобразил, оно работало. Каждый раз, когда что-то менялось, я проверял, а соответствует ли это нашей афише. И это факт. Это было очень интересно.

Таким образом, афиша жила параллельной своей жизнью, но я понял, что зрителя приглашает и к некоторому действу, и к игре. Условно говоря, рядом, скажем, вместе с программкой, зритель получает еще один предмет.

Да, это карандаш, чтобы соединить все точки в прямом смысле. Либо скрасить свое ожидание минуткой, такой вот детской забавной игрой.

А иногда мы в школе тоже чирикали что-то на полях. Есть одна стена в спектакле, в которой один из исполнителей предлагает записать какие-то факты. Ну, это такая тоже забавная история.

Если развернуть программу, то, соединив точки, получится что-то похожее на карту России. Я не знаю, может быть.

Очень интересно, видишь, и афиша тоже, и программа обрастает каким-то дополнительными значениями. Мы продолжим буквально через несколько минут нашу беседу, когда вернёмся в студию после выпуска новостей и рекламы, и поговорим уже о процессе инсценировки и других аспектах.

Напомню, сегодня в гостях у нас по телефону актёр и режиссёр театра имени Лен Совета Роман Кочержевский. Уважаемые радиослушатели, мы вернулись в студию. Напомню, это программа Культ Просвета. Мы продолжаем нашу беседу с актером и режиссером театра имени Лен Совета Романом Кочержевским. Роман поставил 25 апреля этого года новый спектакль по мотивам поэмы или романа «Гоголя мёртвой души». Роман сегодня на связи с нами.

Роман, я надеюсь, ты ещё здесь. Продолжим нашу беседу. В самом начале нашего разговора ты упомянул некоторые, скажем, вызовы или сложности, связанные с сценировкой. Дело в том, что тебе пришлось перенести объёмный текст, прозу, которая, как ты уже сам упомянул, полна детальных описаний природы, каких-то метеорологических условий, гастрономии, людей и так далее, и пришлось перенести это на сцену.

Скажи, пожалуйста, каковы были инструменты, каков был принцип Я

Разбил эти главы для себя на еще более мелкие эпизоды. Я их охарактеризовал как воспоминания. Можно прочесть это по-разному. Я не настаиваю на том, чье это воспоминание. Можно решить, что это воспоминания Чичикова о том, как он ездил и что он помнит об этих людях и этих помещиках. Это может быть воспоминание помещиков о том, как к ним приезжал этот человек. Это может быть наше воспоминание о том, как мы в школе прочли, и что у нас осталось, и так далее. Вот как-то захотелось... Это даже немножко кинематографический такой, что ли, прием. Вот такие новеллы, обрывки.

То есть я очень как-то... Ну, не знаю, нравится мне вот... истории в фильмах, когда дробят на отдельные новеллы. Почему-то у меня так устроено восприятие. Не знаю, это моя особенность индивидуальная. Как-то я лучше что-то понимаю в этом, когда мне дают отбивки на отдельные какие-то глазки. И это дает возможность чуть-чуть менять язык, чуть-чуть поворачивать угол, акцентировать на другом немножечко. Хотя вроде бы сценография так сделана, что она все равно так или иначе фокусирует нас на чем-то конкретно.

И делать сценировку, я думал, что там должны были быть еще несколько персонажей, но в процессе репетиции так получилось, что мы от них отказались. И это должно было быть похоже на некое, что ли, расследование или что-то. В последних главах чиновники начинают размышлять, а кто же такой был Чичиков, там впрямую есть вот эти вопросы, которые они себе задают после того, как вскрылась история о том, что же он все-таки делал. И когда все узнали об этом, и мало того, что все, все узнали, что все тоже об этом знают.

Ведь помещики скрывали друг от друга поначалу все это. И лишь один персонаж начал высказывать некие свои точки зрения на эту тему. И никто ему не поверил. А потом все же карты вскрылись. Вот и пошла молва. И вот как-то я что-то придумал такое детективное и держался этой основы. Но потом в процессе репетиции чуть-чуть всё видоизменилось, и, видимо, вот этот момент самого этого расследования, он стал не нужен. Он каким-то лишним звеном, и это, видимо, не получалось.

То есть опытным путем мы к этому пришли. Туда как-то не хотелось спускаться, и я понимал, что, видимо, это лишнее. Нужно фокусировать внимание конкретно на этих людях.

Ты упомянул в качестве... Да?

Да.

Теперь я тебя прервал. В качестве одного из жанров ты упомянул, скажем, детектив или расследование, но в какой-то степени постоянное движение героя, которого никто толком не может описать, есть и суть авантюрного романа.

А авантюрный роман — это, по сути дела, старинный жанр европейской литературы. XVII-XVIII век — это период расцвета этого жанра. Как бы ты объяснил, как режиссер, нам, зрителям, что, по сути дела, и в тексте, и в какой-то степени на сцене, никто из помещиков не может толком описать и вспомнить этого героя?

Если в романе это всевозможные странные фантазии вплоть до Наполеона и, скажем, сплетни и ужасы, которые наполняют губернию, то твоя как бы сценография показывает, что, с одной стороны, этот герой присутствует, с другой стороны, и это уже твоя версия режиссера, ты предлагаешь нам увидеть, как Чичиков якобы вселяется в тела помещиков, или, может быть, они, наоборот, проецируют что-то и создают его вот такой неясный образ?

Скажи, пожалуйста, Чичиков все-таки присутствует у тебя на сцене? Да, есть конкретный герой, который отображает версию о персонаже, но есть ли он на самом деле?

Конечно, есть. Он так или иначе присутствует, и вот в разных ситуациях. Он где-то впрямую участвует в сцене, где-то он наблюдатель, где-то он подставляет другого человека и смотрит на него со стороны. То есть такая хитрая история.

Есть еще одно пространство на сцене, которое находится за пространством этих квартир, домов, в которых они живут. Там есть его стол. Он тоже как-то мутировал, я это называю, в ходе репетиции. В итоге это стал его стол, и иногда это становится какой-то школьный стол, учительский стол и так далее. В общем, иногда это его взгляд, иногда это его же взгляд на себя со стороны, а иногда это внутренние ощущения.

Я руководствовался тем, что сами жители этого города восстанавливают в памяти его. Ведь каждый видит все со своей колокольни. И если попросить рассказать об одном человеке, даже о людях, вот мы работаем в театре, попросить каждого из нас рассказать о каком-то артисте, и это будут совершенно разные люди. Это понятно, что все воспринимают по-разному, воображение у всех работает по-разному.

Плюс здесь накладывается такая стрессовая ситуация, когда он появляется... у каждого в доме, он произносит вот эту вот странную просьбу, и эта просьба выбивает людей как бы из привычного русла. И когда мы находимся... Вот когда работают какие-то аферисты, мошенники, на улице иногда кто-то обманывает, или по телефону нам позвонили, пытаются нас обмануть, какие-то махинации, еще что-то, мы потом, если мы поддались на эту провокацию, мы потом думаем. Часто такая фраза всплывает: "Все было как в тумане, я не успел опомниться". И описать вот этих людей невозможно. Ты пытаешься составить образ человека, но ты точно не можешь описать, потому что эти люди очень специфические. И либо они такие и есть, либо они умеют так себя вести, что ты не помнишь в итоге, кто это был.

Мне показалось это любопытным. Вот именно эта точка зрения. И также... некая совокупность обстоятельств. То есть чичка такой и есть. И у него нет своего лица, мне кажется. Потому что он очень четко мимикрирует. Он четко видит, что нужно этим людям. И так подстраивается под их желания и их какие-то, либо наоборот, их страхи, что они не видят настоящего. Они видят то, что хотят видеть, либо наоборот, чего очень не хотелось бы им увидеть.

Может быть, мы могли бы заглянуть в созданную тобой галерею помещиков. Спектакль открывается Маниловыми, которые встречают Чичикова, и в какой-то момент они открывают заново, такова моя версия зрителя, скажем, свою сексуальность. Их влечет друг к другу.

В какой-то степени, как мне показалось, их даже несколько, скажем, увлекло предложение о покупке душ. Это превратилось в какой-то даже сексуальный импульс.

Скажи, пожалуйста, почему ты перенес этих помещиков, раз ты говорил о том, что хотел бы освободиться от временного контекста, в пресловутую квартиру с интерьерами 60-х годов или, может быть, с интерьерами, которые остались от 60-х годов? Почему они живут там?

Мне кажется, что мы все равно не сможем сейчас скопировать ту жизнь, которая была тогда. Это бесполезно. Мы не музейные работники, и вообще у нас другая совершенно специальность. Эта история же про людей так или иначе. А люди вообще-то не меняются. Время идет, и, как показывает история, люди не меняются нисколько. То есть типы людей остаются такими же.

И чтобы как-то чуть-чуть не играть вот бакенбарды, усы, палеты там и так далее, вот это все, ищет опоминщиков. Мне кажется, что, читая произведение, что происходит? Ты узнаешь абсолютно сегодняшних людей. В этом нет никакой хитрости, мы и попробовали чуть-чуть приблизиться, но такой странный ход взяли. Мы как бы приблизили время, но его мы не до конца дотянули. Или мы как будто бы супер приблизили, поняли, что очень современно это нельзя сделать, потому что это перестает что-либо быть художественным, и, как прием, откатили обратно это время.

Как я говорил, мне напоминало это моих родителей, моих бабушек, дедушек, вот это время. Как раз примерно оно и есть. И можно сказать, что сейчас, зайдя в какую-нибудь квартиру в Петербурге, например, мы можем оказаться абсолютно в этой среде, потому что люди в какой-то момент прекратили развиваться. Они на своем пути остановились и дальше доживают в интерьере, который им остался от родителей. Либо они какое-то богатство накупили, обустроили свою квартиру, у всех одинаковую. По факту это четыре стенки, потолок и пол.

И мы все спешим какое-то богатое. Многие из нас обустроили дом, быт. Ничего не меняется. Мы в какой-то момент останавливаемся, будь то какой-то недуг. Разные обстоятельства у всех. Это никакое не обвинение. Просто так бывает, что в жизни человек почему-то стремился, был сильным, но что-то его сломило, его волю, и он остановился. И по факту он не живет, а существует, доживает.

И вот мне кажется, что об этом эта история тоже. Что мы все живем в этих клетухах. Кто-то подороже покупает себе мебель, а кто-то побогаче. И все равно все едут в один и тот же гипермаркет, который в городе. Где-то их побольше, где-то поменьше. Покупают одну и ту же мебель из того же каталога. У всех все одно и то же. А проблемы остаются теми же. Люди те же, богатые или бедные.

Все одно и то же. Потому-то перенёс в финале спектакля, скажем, условные вечные образы помещиков в совсем современный мир, одел их в современные стильные черно-белые одежды, и они каким-то образом вкладывают вот, скажем, в руки героя Чичикова возможность дальше путешествовать.

То есть вот это, скажем, повод, и дальше, условно говоря, он мчится в каком-то странном состоянии. Может быть, он даже вне себя, или он потерял сознание, но они как бы выглядят кем-то, кто буквально преследует его. Они постепенно приближаются на авансцену, и все они очень стильные, в то же время суровые, высокомерные, несколько распутные.

Я правильно понял, что ты решил действительно показать еще раз, что никто не меняется?

Да, в этом была такая идея. На самом деле, мы к ней пришли очень опытным путем. Рассказывал, что сцена двигается, и каждый новый герой начинает... Ну, в произведении как начинается? Мы въезжаем в его поместье, которые и характеризуют героя тоже. Потом мы видим интерьер, потом мы замечаем какие-то особенности его поведения, какой-то монолог.

И как только вступает Чичиков с этим своим предложением о покупке душ, сразу все как бы останавливается, сразу становится всем неинтересно. Но когда ты читаешь, это еще как-то занимательно, потому что язык, да, читаешь то, что написано между диалогами, этот текст автора, и как бы как чтение. Это увлекательно.

Но как только ты пытаешься повторить это на сцене, когда это уже третья сцена подряд, и они об одном и том же начинают говорить, это становится как-то скучновато и мгнучительно. Начинаешь придумывать какие-то приёмы другие. И так вот нахрапом это нельзя. И опытные артисты начинают тоже мучиться.

И мы все вместе начали придумывать решение, и в качестве такого шума, ну, просто попробовали. Я говорю, а давайте сделаем такую сцену, когда соберем все тексты о продаже, чтобы все играли помещиков только в одной сцене, в прямую, вот эти вот торгующиеся люди. И решили это укропнить, решили как-то их одеть, так, скажем, вычурно.

Мне помогал Сережа Ларионов, который в нашем спектакле работал художником по костюмам. И это такая история, как бы, ну, как эссенция едкая вот этих помещиков. То есть, по сути, вот эти вот штампы о помещиках, об их поведении, они появляются только вот, наверное, в самой последней сцене, когда речь идет об этих вот купли-продажах.

И там нету никаких уже бытовых атрибутов, нету квартиры, нет ничего, там просто стоят какие-то условные довольно стулья, кресла разноцветные, есть рама и есть текст. И вот это парирование репликами, вот. Какая-то битва. И это глава воспоминания Чичиков называется. Это как бы прямая его глава.

Еще одна тема, которую, мне кажется, ты интерпретировал очень интересно, и, скажем, до сих пор я не видел подобной версии, это коробочка.

Мог бы ты вкратце описать, почему эта недалекая помещица, которая толком не понимает, что происходит, и она только думает, как бы еще выручить за мертвых душ цену повыше, может быть, стоит подождать и не продавать. Она вдруг превращается в женщину, скажем, небывалой красоты.

Она изящна, она сексуальна и агрессивна. Почему такая версия?

Мы когда разбирали эти тексты, мы обратили внимание на то, что она же вдова. И помимо комического эффекта и возможности что-то там подурачиться, артисту как-то пошалить, попробовать исполнить что-то характерное, возрастное, помимо этого есть еще тема, что человек может постареть за неделю, если у него что-то происходит. Потому что у него произошло горе, и он в своем горе, будучи еще одиноким, в прямом смысле, если он не живет один в квартире, он постоянно переваривает эту историю. Ему никак не освободиться, и он стареет буквально секунду, например.

Есть такой пример у меня. Это мужчина, правда, 39 лет. Я не буду рассказывать это, но человек просто постарел. Больше, не знаю... полторы недели прошло, стал стариком. И да, там сцена решена в таком сначала, может быть, чуть-чуть комическом ключе, но тем не менее манок был именно вот этот, что это происходит от какой-то такой вот, что ли, трагедии, хотя мы это никак не утрируем там, да? Мы об этом не рассказываем, это можно прочесть в тексте у Гоголя, а потом еще раз, например, посмотреть спектакль и что-то понять.

То есть она, конечно же, ей не хватает мужчины, ей не хватает плеча, она ищет на себе все это хозяйство, она пускается в эту странную торговлю этими мёртвыми, но тем не менее она в этом человеке видит ещё и мужчину, просто как помощника, спутника, утраченного мужа. Она его пытается оставить у себя. Есть версии, что мёртвая душа – это такая Одиссея, и что коробочка – это Церцея, которая хочет его оставить у себя, как-то его опутать.

И в каком-то смысле, да, она при виде мужчины преобразуется, вспоминает, кто она есть, как она была молодая, красивая и очаровывала мужчин, либо одного мужчину, своего мужа. В общем, какой-то вот такой вот морг. Это, конечно, такое наваждение.

Говоря о наваждении... На самом-то деле, одна из тем, которые присутствуют в твоей версии, это, естественно, путешествия. Путешествия, может быть, и бегства, но путешествия, может быть, и возможностью заблудиться где-то.

И, может быть, как раз некоторые готические тона, буря, гроза и так далее, и попытка найти ночлег, они в какой-то степени... Я даю тебе дополнительное содержание.

Скажи, пожалуйста, в заключении нашей беседы, потому что время неумолимо, почему большинство портретов, и я бы даже сказал, все портреты, которые либо висят на стенах имени или квартир, либо сложены в какую-то коробку, ящик, почему они все пусты? Почему там только рамы, зияющая пустота?

Мы к этому тоже пришли опытным путём. Сначала я принёс эти рамы, потому что мне казалось, что ассоциативно. Как-то мне кажется, что это правильно, что есть люди, которых нет. Память о них – это фотографии зачастую, образ.

И дальше мы поняли, что если мы конкретные вставим туда фотографии, это будет что-то другое, возникнет.

Может быть, наполнить эти рамы фотографиями своей семьи?

Ну, к примеру, да. А может быть, и кто-то увидит в этом каждый слоёк, кто-то увидит пустую раму и видит в этом смысл. А кто-то поймёт, что там даже есть этот намёк на то, что должно быть в этих рамах. Там есть какие-то такие тоже работы воображения артистов, и артист намекает, что «а в этой раме могло быть бы это». И зрители как-то транслируют это. В общем, какие-то там есть ощущения. Близких ли людей? Или нет, но есть такая точка зрения, что мы живем, и память о нас остается после нашего ухода, например. То есть мы продолжаем жить, и душа наша продолжает жить только тогда, когда о нас помнят. А если о тебе никто не помнит, значит, тебя как бы и не было, что ли? Вот такая странная история.

Это сейчас век электроники и огромное количество сети аккаунтов ушедших уже людей, а аккаунты есть. Потом телефонный номер передается кому-то. И у меня иногда возникает в мессенджере, например, кто-то опять присоединился в мессенджер, такой-то человек. А я понимаю, что он не может никому не присоединиться, потому что его уже больше нет. Просто он не остался в записной книжке, а его номер через 5 лет или кому-то... То есть компания мобильной связи передала какой-то номер уже другому клиенту. И этот номер у меня всплыл.

И вот... Вот такие вот странные ассоциации. Здесь нет прямого ответа на вопрос, что такое мёртвые души. Это и мёртвые души этих людей, которые ещё живут. Это и люди, о которых мы не помним, о которых мы забыли. Это души людей, которые отвернулись от Бога. Здесь не только такая тема с религией связана. Здесь ещё о памяти. А как быть людям, которые не верят в Бога, например?

И которым не остаётся ничего, кроме страха и фантазии на тему жизни после жизни.

Да, но, тем не менее, у них тоже есть фотографии близких, которых нет. Они тоже как-то к этому относятся.

Это спектр тем, здесь невозможно об одной теме рассказать. Можно предложить на выбор тоже порассуждать об этих темах, об этом как бы многограннике, какой-то странной формы, даже уродливой, может быть, ноструозной.

Какая-то такая фигура объемная в произведении, которая дает вот такие мысли. Каждому свое, каждый в нем свое увидит.

Иными словами, необходимо срочно покупать билет в Петербург и смотреть твой спектакль 30 мая, 1, 19, 28, 29 июня и заключительный спектакль этого сезона 7 июля.

Роман, большое спасибо. Нам не удалось, может быть, поговорить о всем спектре вопросов, которые я заготовил, но я еще раз поздравляю тебя с премьерой. Я знаю, что это был тяжёлый труд. Надеюсь, теперь у тебя будет новое пространство и время для планов, о которых мы будем держать в курсе наших радиослушателей.

Большое тебе спасибо за время, за наш разговор и интервью. Всего тебе самого светлого.

Уважаемые радиослушатели, напомню, сегодня мы обсуждали новую постановку в Театре имени Ленсовета «Мёртвые души», и создал её актёр и режиссёр театра Роман Кочержевский.

Роман, до свидания.

Всего доброго. Спасибо за беседу.

Уважаемые радиослушатели, до новых встреч. До свидания.