Сборник ТЭФИ — Секция VII: «Письма» (ЛибриВокс)

Секция седьмая сборника рассказов ТЭФИ «Карусель». Эта запись проекта ЛибриВокс является общественным достоянием.

Письма.

Я уж и не говорю о телеграфии и телефоне.

Но почта.

Самая обыкновенная почта, которую вынимают из ящиков в восемь часов утра, девять часов двадцать минут, десять часов и так далее.

Разве это не величайшее счастье для человечества? Слово «разлука» все более теряет свою жестокую окраску, и скорой ее почти не будет. Ведь мы теперь узнаем мысли на расстоянии.

Посредством писем, слышим голос в телефон, и,

Как говорят, не сегодня-завтра, вновь изобретенный особый аппарат.

Даст нам возможность передавать свое изображение на расстоянии.

Мы будем и слышать, и видеть того, кого нет с нами, и останется для.

Нас только одна тоска — тоска о касании.

Ты здесь?

Здесь, —

Говорит знакомый голос, и улыбается знакомое лицо. — Дай мне твою руку.

Нет, милый друг, это единственное, чего, пожалуй, никогда не будет.

А пока что будем благословлять почтовые ведомства ценою одной семикопеечной марки, передающей нам всю.

Душу целиком, со всеми ее извивами и переливами.

Летом мы все разбредаемся в разные стороны, расстаемся со словами.

Пишите! Пишите!

И начинаем писать. Берем кусочек души, кладем его в конверт, лизнем, заклеим и бросим в пространство.

И будет он лететь, пока не упадет в другую душу, открытую, ждущую. Разве это не счастье?

Сергей Иванович Черников только что отобедал. Все лицо его выражает одно впечатление. Впечатление, полученное от ботвиньи с лососиной, которые не могли изгладить ни последующие цыплята, ни земляничный пирог, словом, ничто. Сергей Иванович смотрит на жену, сестру и дочку семилеточку, видит у всех тоже выражение.

— Действительно, она была хороша,— машинально говорит он. Слово «хороша» напоминает ему Веру Павловну.

— О, не черкнуть ли ей пару словечек, а то осенью увидимся, начнутся попреки.

Он встал и пошел в свой кабинет.

— Не беспокойте меня, дочаю, мне нужно позаняться немножко.

Выловил мух из чернильницы и стал писать.

Тверская губерния. Усадьба Черниковка. Любимая, где ты? Я, положим, знаю, что она в Павловске на даче, но ведь должна же она понять, что каждое письмо требует стиля.

— Любимая, где ты?

Сейчас глухая ночь.

Я один сижу на скале, слушаю глухой прибой волн. Неудобно, что пишу-то из Тверской губернии, да куда ни шло. Прибой волн, и спрашиваю у моря. Море, где моя милая? Но море молчит и глухо ревет. Действительно, не может же море ответить, что она, мол, в Павловске, на даче Чебурякина. Так что выходит вполне естественно.

Если бы у меня, увы, были крылья, я полетел бы к тебе, любимая. Нет, это нехорошо, это совсем неудачно. Выходит, будто у меня нет денег на железную дорогу. Нет, так нельзя. Лучше так. Если бы у меня были крылья, я бы все время был с тобою. Ох, еще глупее! Точно канарейка с крыльями и постоян-то уджиня. К черту крылья совсем!

Дорогая, я так тоскую, что буквально ничего не могу есть! — А Ботвинья? — уколола вдруг совесть. Но стиль после краткой борьбы победил Ботвинью. — А ночью, когда мгновенный сон смежит мои усталые очи, я вижу только тебя. И громкие рыдания потрясают мой организм. Но, кажется, ладно, какого я еще рожна, теперь можно и всхрапнуть до чаю.

Вера Павловна с утра была не в духе.

Тот самый лиф, который еще в прошлое воскресенье так хорошо сидел, сегодня ни за что не хотел застегнуться. Его крючки и петли, точно не желая.

Иметь друг с другом ничего общего, никак не могли преодолеть маленького пространства в какие-нибудь два сантиметра на спине своей хозяйки.

Ведь не могла же я за одну неделю так растолстеть!

Дрожащими губами говорила Вера Павловна.

Неделю назад лифт так хорошо сидел. Верно, просто сел.

Сидел, сидел, да и сел! — шутил веселый муж Веры Полны. — Сидел, да и сел! Ха-ха-ха! Вот так чудеса с твоими платьями! —

А это подло с вашей стороны. Сам же виноват. Сегодня подавай ему пироги, завтра пирожки. Ни одна фигура не выдержит.

О, ты не ешь! Кто тебя заставляет? Сиди да смотри, как я ем. Другие, может быть, за такое зрелище большие деньги бы заплатили.

Я не могу не есть, когда все кругом едят. У меня душа тюткая.

Она ушла, надутая и злая, к себе в комнату, заперлась, вытащила из-под подушки письмо Черникова и несколько раз перечитала его.

Это действительно любовь! Какого числа? Двадцать восьмого! А сегодня первое! Какое счастье, что существует почта! А то он там мучится, а я бы и не знал ничего! И за что он меня так любит?

Она достала бумагу, попрыскала ее белым ирисом и стала писать.

Твоё письмо возродило меня к новой жизни, Сергей. Я так измучилась. Ты знаешь, как странно, ведь я тоже ничего не ем. Я так исхудала, что стала совсем прозрачная, и платье, скользнув, падает к моим ногам. Вся жизнь моя сосредоточена теперь на одном только слове, и это слово —

Сергей Иванович Черников.

Пусть лицемеры забросают меня комендьями, но это так.

— Милый, любимый, единственный, не презирай меня, я вся один порыв к блаженству с тобой.

Твоя Птичка.

Вера Павловна вздохнула.

Нет, действительно, я растолстела. Это прямо отчаяние. Я покончу с собой.

Потом перечитала письмо. Оно ей очень понравилось, особенно некоторые фразы, и, как хорошая хозяйка, она решила немедленно сервировать их еще раз.

Напишу сейчас же Аркадию, тем более что они с Черниковым даже и не знакомы. Да и порядочные мужчины никогда не показывают друг другу письма любимой женщины.

Аркадий, любимый мой, единственный! Твоё письмо возродило меня к новой жизни. Вся жизнь моя сосредоточена теперь на одном только слове, и это слово — Аркадий Петрович Попов. Пусть лицемеры сбросают меня каменьями, но я вся один порыв к блаженству с тобой, твоя мышка.

А это ещё лучше вышло, короче и сильнее.

Она торопливо лизнула оба конверта, запечатала и.

Бросила в пространство кусочек своей души, и

Он полетел, пока не упал в другую душу, открытую, ждущую. Загудели поезда, заработали усталые, закоптелые машинисты.

Выбежали с фонарями в руках невыспавшиеся стрелочники, захлопотали начальники станций, защелкал аппаратом изможденный телеграфист, побежали, спотыкаясь, замученные почтальоны, подхлестнули лошадей сонные ямщики.

— Почту везем! Эй, дело срочное! Не опоздать бы!

Гул, шум, треск, стоны, стоны, стоны — это летит душа веры полной, которая вся порыв к блаженству с Сергеем Ивановичем и.

Отчасти с Аркадием Петровичем. И разве можно сказать, что всех этих

Хлопот слишком много, чтобы обслуживать великую и могучую человеческую душу?

Конец седьмой секции.