Воспоминания Лазаря Люстерника — беседа 26.11.1970

Четверг, 26 ноября 1970 года. Беседа с Лазарем Аронычем-Люстерником.

Я родился в городе Сдумская Воля. Это в русской Польше.

Ходивший тогда в состав России. В самом конце 99-го года. Последний день.

31-ый?

Да.

Значит, последний день лет, 20-ый год?

19-ый, но не совсем последний.

Кончил в 18-ом году Смоленскую общественную гимназию.

Поступил в 18-ом году в Московский университет.

На физико-математический факультет и в международный институт на геодезический факультет. Тогда это было в Азербайджане. Меня в геодезическом факультете увлекли карты, на которых были нарисованы путешествия геодезистов, романтика путешествий дальних.

Фактически, я стал заниматься с начала 20-го года. Я посещал межилой институт и университет. Но постепенно я втянулся в университет и покинул Нижевой институт уже к 1921 году.

Спасибо.

С 1922 по 1926 я был аспирантом в Университете по математике у Николая Николаевича Лузина. В 1928-1930 году я был профессором Вежгородского университета. С 1930 года я профессор Московского университета и работал в различных научных учреждениях и других вузах. Являюсь членом-корреспондентом Академии наук с 1946 года. Получил Сталинскую премию, вот что она называется, в 1936 году. Вот так. Работу по топологическим методам аналитики. Вот краткое.

Ну, а теперь некоторые мои... Я начну как раз наоборот, с некоторых литературных вопросов. Я помню выступление Есенина. Я присутствовал в политехническом музее, когда он читал «Москва кабацкая». Это, по-моему, 23-й год должно быть.

Это даже раньше, вероятно. Ну, да.

Читал он её. Может быть, для этой большой аудитории у него не было такого голоса, который бы звучал в такой аудитории, поэтому такого внешнего впечатления это не производило. Довольно было. Чтение было бледное. Такое у меня осталось впечатление. Я читал, что он очень хорошо читал, но это, может быть, было в более интимной обстановке, а здесь просто его голоса не хватало для этой громадной аудитории. Вот такое у меня довольно влиятельное впечатление.

А как студенты?

Я даже не знаю. Я уже не был студентом. Там была смешанная аудитория, и люди, несколько восторженных поклонников, которые кричали, рад, что он мне произносил, вы знаете, всегда есть такие. Ну, впечатление было смешанное. Произведение это, несомненно, выдающееся.

Есть... Реакция могла быть, как вы знаете,

На такое произведение очень разнообразная. Правда, правда. У меня осталось одно воспоминание, пожалуй, косвенное о Брюсове и, скорее, юмористическое.

Помню рассказ поэтессы Адайи. Она была женой. Да нет, до вас такой интимный рассказ. Да, была она очень некрасива. Страшно некрасива, но это ничего не значит, это вопрос.

Ну вот, она рассказывала так. Ночью она просыпается, Грюсов Валерий Яковлевич, как говорят. Вижу лик, лик в огне. Она не разобрала, в чем дело, выскочила в коридор. Я не знаю, что там было, и кричит: "Пора! Спасайте Валерия Яковлевича."

И тут, вот она вот в эту комнату, а Грюсов сидит. И так же повторяю: "Вижу лик, лик в огне."

Вот такое несколько.

Если даже она это придумала, то это очень строго хорошо передает.

Что?

Если даже она это придумала, то это.

Строго... Это я рассказываю дословно. То, что она рассказала. То, что она рассказала. Помню, она читала стихотворение, где после смерти Брюсова хорошее написано, и я только не могу его воспроизвести.

А помните хотя бы строчку?

Там она пишет, вот: «Умер мой любовник». И дальше было от того, что был он важный коммунист. Вот я не помню. Там фраза такая. Есть такая строчка, что он был важный коммунист? Да, там есть такая строчка. Ну вот, я не знаю, вошло ли это в ее печать.

Я потом читал ее переводы восточных поэтов. Надо сказать, что у нас в университете вот в начале 20-х годов были в моде всякие шуточные стихотворения. Например, Тал Сергеевич Александров и Юрый Сон дословно переводили на французский язык «Ах вы сеньи мои сеньи», «Моу вести биль», «Моу вести биль». Или вот «Слёзы горькие льёт молодец на свой бархатный каптан». Это слово «каптан» недолго «рединго».

Потом, я помню, «Румер» и «Нюберг» переводили на немецкий дословно из-за острого настроения. Не звучало это очень смешно почему-то. Хотя, ну так. Есть по всей вероятности. Мне очень нравился тогда Маяковский в начале 20-х годов, и не нравился почему-то Лисин. Но это дело вкуса.

Тогда.

Я тоже участвовал в этих пародийных... в писании пародий. Помню, было тогда, вышел «Парна с дымом».

Помните.

Это 26... 25-й год. Ну, мы писали дополнение к этому «Парна с дымом». На тему, помню, было о «Пошел купаться в Амерле». Я написал, помню, как Есенин. Гармонист пусть пеликает злее, Малой горе я испытал. Голова моих ног тяжелее, Я читаем цеперто питал.

И когда светит в небе месяц, Как последний страшный сут, Упаду головою свеча С незнакомой московской прудкой. Видно так, за грехи мои тяжкие, За неверие в благодать Мне пришлось в чужеземных подчашках В патриаршем труду помирать.

Покривилась моя избушка, И оглохли верные псы. Та ушла молиться старушка, Где утоп непутевый сын. Ах, измерить ли горость эту, Пусть разбуху не будет в пропах, Видеть многие сцены о поэтах, Лапированных во шмаках.

Почернел мой нательный крестик, Каменеет родимой плоть. Про торчать до второго пришествия Повелел, видно, нам Господь.

Я считаю это слабой пародией. Знаете почему? Потому что здесь самый лёгкий способ, берутся готовые почти строчки из произведения. Хорошая пародия должна не брать ничего готового, а просто писать в духе.

Согласно Диму Строгова, это вообще не пародия, не подражание, потому что пародия с какой-то орудией уже драк и литература. Пародия Магомера — это нельзя сказать пародия.

Не пародия, да. Ну, это было очень тогда модно, и этим мы увлекались. Даже там были и милицейские написали, и милицейский протокол на это приключение выбрали я, и евангельская притча на эту тему, и так далее, и так далее.

Черкёнов Сергеич тоже делал?

Нет, это Павел Сергеевич в этом. Нет, я с ним тогда мало общался в те годы. Были разные математические компании, в том числе и я участвовал. Там было такое литературное увлечение.

Кто еще с вами учился?

Из старших крупных математиков?

Нина Карловна Берлин. Нина Карловна Берлин.

Она жива?

Нет.

Физик Борис Владимирович Дирягин. Ну, моих сокурсников очень мало. Ну, теперь... Вот о самом университете. Университет.

Ну, во-первых, первое впечатление от университета, которое я имел, это зверский собачий холод. Холод был такой, он не отапливался в течение долгого времени. Даже не сразу удалось наладить отопление университета, так что мы сидели в полушубках во всем зимнем.

Я помню, нас производило большое впечатление, когда профессор Лузин выходил, снимал с себя всё, и перчатки, и в сюртуке продолжал в этой холодной аудитории читать так, как полагается. Это производило большое впечатление.

Воспитательные значения.

Да, и это очень сразу располагалось. Даже вот это самое, то обстоятельство, что его теории были очень абстрактны и очень далеки от действительности, тоже вот как контраст такой суровой действительности, тоже имело какое-то значение.

Надо сказать, что студентов было тогда мало. Например, у такого ученого крупного, как Чаплыгин, был один студент, Минаков. Позже он был профессором механики. И Чаплыгин его умучивал, заставляя решать трудные задачи. Он один был студентом. Нет, на основной курсе механики, но так мало было реально посещавших студентов, что держалось весь курс.

У нас даже было так, что вот профессор Нахтин читал курс теории вероятности. И для того, чтобы он не был перед пустой аудиторией, мы по очереди посещали его лекции. Дело в том, что его лекции можно было получить в записи этих лекций. Он диктовал. Так что лишнее время сидеть в колонной аудитории никому не хотелось. Но чтобы не оставить старого профессора перед пустой аудиторией, вот у нас была очередь на слушание лекций.

Мы тоже так делали.

И вот я об этом в своих воспоминаниях писал, что это была первая общественная нагрузка, которую я имел вообще в Московском университете, послушать лекции профессора Локтина. Но, несмотря на все это, это были годы, когда становилась советская математическая школа.

Именно в эти годы.

Дело в том, что математика, теоретическая математика, в отличие от механики, не имела большого прошлого в Москве, в отличие от Петербурга. И фактически она создана, в основном, после разведки. И закладывалась она как раз на протяжении 20-х годов, с самого начала 20-го. И это очень важно.

Тогда наибольшим успехом пользовался Лузин, и его школа, его окружение называлась «Семья молодая Лузита». Вот отсюда она вошла даже в историю науки, это название Узитания. Это был пароход, потопленный в 16-м году, в 15-м, из-за которого это американский пароход.

До этого Узитания — такая римская провинция, в нынешней Португалии, в общем, такое. Но это звучало красиво. И даже это называлось Орден Вулитаний.

Хорошо. И кто же, значит, в Ордене Вулитании? И кто же вышел в большинстве математиков?

Ну, я вам назову. Ученики Узина: Меньшов, умерший Рано Суслин. Он умер еще в девятнадцатом году. Это первые его ученики: Александров, Хинчин, очень известный математик, уже умерший.

Умер он, да?

Да.

Он, по-моему, как раз так учился. Брат Эмилий учил его?

Учил, да. Потом Лаврентьев, Барин, Лаврентьев, Калмогоров, ныне очень знаменитый математик, Новиков, ныне академик, Келдыш, Людмила. Все было одна сестра.

Фактически, можно сказать, что вся Лузиталь не пошла наукой.

Да, если взять поколение математиков, которым теперь между 1975 и 1965 годами, то в основном она... Это было не очень продолжительное время расцвета Лузитании. Как-то она распалась потом, люди ушли в разные стороны, но она оставила большой след в науке.

Вот когда я лежал в больнице, мне запретили заниматься. Тогда я хотел писать воспоминания, но мне не давали писать. Я тогда написал воспоминания об этой улетании в стихах. Если хотите, пожалуйста. Я прочитываю.

Воспоминания, а воспоминания записаны уже теперь, недавно?

Теперь, да.

То есть, в 60-м году. Это было так. Суровый двадцать первый год. Научные двинулись по ходу. Московский университет. Хоть я пока и очень молод, хоть в полушубок я одет, но бру, какой собачий холод. Коток в пустынном коридоре, горячее здесь только в сторону. Прынкнул с заверием бездумным, и о группе молодой и шумной. Презрев классический анализ, здесь современным увлекались. Путь двойбодаж не очень грузен. Вперёд себе уверен будь. Великий Бог, профессор Будин, укажет нам в науке путь. А божество уже окружало созвездие полубого.

Иван Иванович Пывалов, Демид Евгеньевич Меньшов, и Александров, Оскардзвинчен, и милый Павел Рессон, и философствующий Шкинчин, и несколько других персонажей. Дни легендарной людмитании, дни увлечений, мы в глубинах все влюблены. К нему ревнуем мы друг к другу. Лесныц хоть маленькой должны математической заслугой. Я вспоминаю каждый раз волнение себя охватить, когда придёшь в урочный час в его квартиру на Арбате.

Пан Блазаревский, так звали профессора Блазаревского, из-за звучания фамилии звали его Пан Блазаревский. Удивлённо звал нас прозрительно, пижоны, на смешек слышалось немало. Заслуга Лудина меж тем, что именно и заключалась, что вызва в нас такой экстаз сплотил в условиях столь тяжелых математическую школу.

А дальше все как будто просто, процесс естественного роста, тематика все расширялась, своей дорогой каждый шел, и школа Лузина распалась на ряд блестящих новых школ. Но был мучительно тяжелым процесс распада этой школы. Держалась крепко Узитания огромным шепообаянием. Один не может интеллект эмоциональный взять в барьер. Большую роль играл Опер.

Вот чувство дружбы, например, что двух ПС соединялось. Это был ПС Александров и ПС Урсон, которые первые учили. Урсон умерший молодым. От Лузина их отдаляло, и вот они пошли вдвоем топологическим путем. Они создали топологическую школу тогда. Напор эмоций в плане личного пересвящения и обычное желание самому быть первым. И расшалившиеся нервы, да мало что, но кто куда, птенцы уходят из гнезда, а это Лузин хоть скрывал, Базлефина переживал.

Ну вот это примерно вот.

Книжки

нету, так воспоминания... Он был очень своеобразный человек, очень... Да, я вам скажу, это был человек очень такой своеобразный, такой повышенной нервности.

Но дело в том, что более такие спокойные люди и трезвые, как, например, Чаплыгин, не могли в трудных условиях создавать вокруг себя молодёжь. Нужна была вот эта нервозность. Вот какая-то.

Может быть, как-то он именно был героем вот таких трудных времён, когда жизнь наладилась. Его влияние... Максимум его влияния, вот его

Влияние. Это были военные годы и первые.

Послереволюционные годы, ну, значит, 14-24 год. Дальше начало. Вот чем труднее времена, тем относительно его влияние возрастало. Вот такая нервная личность, она больше как-то привлекала, чем такие... Ну, я говорю, вот такой крупный ученый, как Чаплыгин, был это трудно... Понимаете, вот увлечь можно было... Надо было как-то эмоционально заразить.

Нужно было иметь эмоциональный потенциал.

Ну, мысль понятна. Вот он был такой очень нервный человек. Человек был очень противоречивый, с очень сложной.

И противоречивой, и поэтому он возбуждал очень противоречивые эмоции, иногда переходившие вот такого.

Восхищения к слишком одностороннему отрицанию ее отношения. Самое, можно сказать, это была такая интеллектуальная, эмоциональная драма отношения его с учеником.

Это было очень сложно.

Не было отталкивания потом у таких стоек пролетарских людей, что он барственный такой?

Нет, это барственности его обвинять, его нельзя было обвинять. Было такое вот чрезвычайно эмоциональное отношение, и это словом. В некоторых случаях это Макаров, в других случаях это ему мешало. Был он прекрасный педагог. У него, я не знаю, была ли это манера, или это он иногда делал так, он путался, начинал говорить, и я.

Не знаю, как продолжать.

И все начинали, старались продумать продолжение. Продумывали, кто-то продумывал. И это было, может быть, приемлемо, это была какая-то школа творчества.

Второе, он получал творчество на очень ранних этапах. Еще когда люди знали очень мало. Это когда их ум не был перегружен пассивно воспринятой информацией. А тогда это было, по-моему, очень необходимо.

Дело в том, что тогда, в те годы, первые послевоеволюционные, даже иногда проявлялся дилетантизм. Люди хотели себя проявить, когда они еще не обладали нужными знаниями, и такой дилетантизм был вреден и для людей, и для дела.

А вот он нашел такую форму, удачную, избавляясь, то есть свободную и от такой перегрузки, и от оттягивания самостоятельности, и от дилетантизма. Ранняя форма самостоятельной работы. Это было очень важно для того времени.

Уж фактически он ушел с активной работы в университете уже так к середине 20-х годов. У него были такие отдельные подъемы такой работы и послевоенные годы отдельные, но фактически уже во второй половине 20-х годов его расцвет это было в начале 20-х.

Вот именно тогда, когда в университете было холодно, когда на улицах были сугробы снега, вот эта самая несколько романтическая суровая обстановка, вот он был создан для этого. А для более обыкновенной, более обычной, нормальной обстановки его вот эта мировозность, она мешала.

Простите, Василий Владимирович, в данном случае случайно я слышу это не только отвлеченно, но и лично, потому что я говорю, я эти имена все слышал откратно.

Это немножко позже.

От того, что я от него слышал,

У меня нет впечатлений, что во второй.

В половине 20-х годов ширина популярности упала. Это было первое имя, которое я слышал все время. У меня тоже были стихи о Грузии.

Я учеником не был, служил у него. Ветром там был.

Я слышал, Лозин и потом Мандельштам. Там, там Мандельштам, завтра здесь и будем там. Стоял вопрос о переводе в Ленинград. И оружия не было много, и шутливых, и даже серьёзных сигарет, и... На учеников.

Он был популярным. Я все равно считаю его огромной популярностью, но учеников он как-то навык почти не привлекал. В чём дело, я даже не знаю.

Может быть, тут он уехал на несколько лет за границу, может быть, театр сыграл, а он два года был за границей. А может быть, и то, что уже появились новые направления, новая тематика. В этих направлениях было уже тесно, уже много людей работало.

Я не беру в судьбу, но дальше уже такой активной работы по воспитанию новых кадров у него уже, вот такого блеска, который был именно тут, был очень целостный образ.

Кого еще вы из учителей наших хотели бы припомнить?

Чаплыгина вы лично не слышали? Чаплыгина я вам поделюсь, может быть, более внешними впечатлениями от Чаплыга. Я не слушал, но я сдавал экзамены. Там я сдал экзамен механика точки. Обыкновенный экзамен механика точки, сначала механика точки, через несколько месяцев я пошел и сдал механика системы. Он сразу мне напомнил мою фамилию. Я удивился, мой экзамен не был такой запоминающийся.

Когда я спросил других студентов, я не слишком быстро говорю. Когда я спросил других студентов, они мне сказали, что у Чаплыгина такая память. Он, будучи ректором высших женских курсов, помнил наизусть всех студентов. Он никогда не записывал фамилии, эти фамилии. Он никогда номера телефонов не записывал. У него феноменальная память.

Он еще в университетах в 23-м году. Был какой-то конфликт. В чем этот конфликт был, я не знаю. Но мне передавали, что он сказал такую фразу: "Я привык ходить в попах, но не в диаконах". Это очень смыслово и ясно. Он был вообще очень важный человек и умел настаивать на том, что он хотел.

Он не уехал, он в Москве остался.

Он был все менее в Москве. Только в году войны он эвакуировался. Ну, там, где старики, академики были в этом... В Сибири, в этом курорте, как это... Я забыл.

А он дожил до войны?

Он дожил до войны, он, кажется, в 1942-м, в 1943-м году умер. Но даже тогда не писали ни к кому. Поэтому это как-то прошло, мы заметили и так далее. Внешность у него была очень строгая, у Сергея Алексеевича. И был он некрасивым, но как-то значительным. А вот когда на портретах его или даже смягчают его некрасивость, он теряет в своей значительности.

Мне понравился портрет Беловос-Кордовской. По стерео есть у меня в биографии Жуковского его портрет. Там он похож. И он был замечательным аналитиком, он в уме решал труднейшие, в уме решал, делал сложные такие выкладки, что другие на бумаге делали довольно долго.

Ну, я тоже в этом убедился, я недолго работал в ЦАГе, у меня была одна задача, я составил модель, глиссирование, модель физическую, и нашел предложенное такое решение по этой модели. Вот потом я об этом рассказал и рассказал, что Плыгин через день мне привез вот по этой модели точное решение. Он владел вот этими различными специальными функциями так, как мы все владели гиганометрией. Он был единственным в Москве, вот там.

владевший

Но все люди, которые с ним работали, говорят одно: что при такой внешней суровости он был очень внимательный к интересам, к своим сотрудникам и так далее.

Но бороться с ним было очень сложно, он был властный человек. Я не буду говорить... Вот был такой конфликт между Институтом Стеклова и Чапургина.

А Стеклова, пожалуйста, расскажите.

Стеклова я почти не знал. Я скажу внешним. Был конфликт такой.

Почему?

Докторская диссертация. В Теховском институте были практики этой диссертации.

А чья диссертация?

Я не назову.

Ну, как хотите.

Не стоит называть, правда. Человек этот, о том я академик, он так, что не стоит меня зевать.

Ну, назначили президентами Академии наук в три часа рассмотрения этого вопроса. Явились представители Стекловского института. Я не помню, кто тогда был президентом.

Комаров и Редник.

Комаров, да. Это были трудноедные годы. Ждут, ждут, ждут вот эти двое наших. Я тоже был тогда в Состяковском институте. Спрашивают, а когда этот вопрос будет? Да этот вопрос уже расчетный.

Оказалось, в час пришел Шаплыгин и сказал: ему сказали, что Стекловский институт будет встречаться, а мне некогда ждать, я уезжаю. Он потребовал, чтобы тут поставили, провели эту диссертацию.

Ну а представители Стекловского института ждали-ждали, так и ничего не дождались, вопрос был решен.

Утвердили, утвердили, да.

Так что бороться с ним... Если бы кто-нибудь занимал другую позицию, было бы очень плохо.

А у Секлопского института были серьезные основания возражать против Церковного Церкви?

Видите ли, я не знаю. Я сам далек, это было по механикам. По-моему, были основания. Не буду ходить в существо этого дела. Он... Во всяком случае, тех, кого он не любил, те не могли никак рассчитывать, пока он был жив, попасть в академию по техническому отделению. Для них путь был закрыт.

В данном случае речь шла как раз о диссертации, которую он поддерживал.

Не о диссертации. Это было посуждение даже без диссертации.

А, по докторской степени?

Да, да.

По докторской степени, кого он поддерживал?

А Степовский институт был против этой комиссии.

И в математике есть страсти, какие я не могу объяснить.

О господи, какие ещё? Ну, это не математика, механика, но вот это я вам просто так приведу. Теперь... Но он был очень... Некоторые люди, например, сказали, что его даже можно называть добрым в каком-то смысле, что он охотно людям шел навстречу. Он руководил, скажем, московским отделом ЦКБ первые годы, и он много делал. Ну, вот это мое такое, как видите, довольно внешнее.

Ну, Степлок, мое впечатление, я его только видел один раз. Вот такая мощная фигура, огромный такой. Он немножко похож. Это я перечитываю у Репина его внешнее. Вот на Репинского Стасова. Такой большой, бородой. Внешность такая богатырская и так далее. И, впрочем, родной племянник Добролюбова.

Не знаю, как его звали.

Да, по матери. Мать его... Владимир Андреевич, кажется. Ну, это отсюда.

А мать его, Екатерина Николаевна, окажется, в его биографии была младшей сестрой Николая Александровича. Екатерина Александровна, окажется, была родной сестрой Добролюбова Грицкая и любимой сестрой.

Он же умер очень молодым, и Степов родился уже после его смерти, но пишет, что дома царил культ дяди Кори.

И похоронен он недалеко от могилы Добролюба.

Ну, это...

Разные культуры.

Да. Ну, у него он был, в известном смысле, шестидесятник, так сказать. Традиции, по философским своим убеждениям.

Философские плохости.

Да, и он сохранял эти традиции. В каком-то смысле он был такой радикал, если можно назвать, находившийся в оппозиции к царскому правительству. И в то же время такой материалист в таком шестидесяти... Ну, в общем, у него традиции 60-х годов. Ну, это понятно, Таше. Он же был, он был, ну так сказать, непосредственно вот. Мать его переписывалась после смерти Добролюбова с Чернышевским, переписывалась. Вот, ну и я стихово повторяю. Я это знаю, я читал и рассказы знаю.

Но сами не общались?

Сами не общались. Несколько, но я больше видел Алексея Николаевича Крылова, потому что он на старости лет.

Крылов тоже чистый математик? Нет, он кораблестроитель по специальности, но он имел хорошую математическую культуру и был прикладной математик. Умел её поменять и даже имел участие в математике. Это был вообще очень интересный человек. И лично совершенно своеобразный.

Вот, пожалуйста, это тоже было... Ну, я.

Его видел уже в старости. Так что каким он был молодым! Но у него было какое-то ещё озорство у Алексея Николаевича Крылова, когда праздновала Академия свой юбилей. 225.

А потом 225.

В 45-м году она 227-ти праздновала.

227-ти, да.

Я тогда был, работал в Сековском институте. Является к нам... Всех зовут, где кто работал. Алексей Николаевич Крылов требует всех в кабинет директора. Всех собрали, кто только был. Он говорит: "Мне поручение для вас. Поручение от президента Академии. Академия наук хочет праздновать свой 200-летний юбилей. 220 лет!"

В ответе Владимир Леонтьевич поставил перед Иосифом.

Сорионовичем Владимир Комаровым этот вопрос. Иосиф Сорионович ему ответил. Разные бывают юбилеи. Вот Московский университет праздновал свое 185-летие. Ну, почему Академия наук не празднует свое 220-летие?

Владимир Леонтьевич, это Тапин, Комарова, не по веронии пришел и организует сейчас празднование 220-летия. А почему люди за это взялись? Как известно, почему? Кавалерии захотелось. Кавалерой назывались операторы. Альзино?

Да.

Кавалерой захотелось.

Альзино.

Впрочем, у Владимира Альянсевича есть все знаки отличия, кроме самого высшего. Все начали гадать, что есть и чего нет у Комарова. Он назвал, но только передать я сюда не решаюсь.

Скажите, скажите. Академика хорошо звучит.

Ну, он говорит, теперь я уже сказал вам все, а теперь пишите, старайтесь. Вот как он пришел организовывать любви.

И что же, состоялся телевидение?

Состоялся, да.

И выдали кавалерию?

Многим выдали кавалерию, всем выдали что-то такое. Это вы рассказали... Да, зловно, что я был свидетелем.

Вот это сказал Алексей Николаевич Крылов.

Он вообще был такой... моряк. Моряк, и еще очень любил рекомендовать. В нем было такое, несмотря на возраст, осталось такое азартство. Ну, читайте его воспоминания, вы увидите там много таких выступлений его. Оно написано великолепно. У него настоящий литературный дар. Воспоминания его детства, написанные, я скажу так, в детские годы, можно считать одним из классических воспоминаний детства. Так написано. У него был литературный дарователь.

Примерно сверстник королевки.

Он уже... Он позже, по-моему, родился в 60-м. Он был, значит, старым. Он умер, по-моему, в 44-м году. Ему было 87 лет, он около 60-х годов. Очень своеобразная личность и очень яркая. Воспоминания, они написаны очень живо, интересно, и масса людей, которые проходят, у него был большой жизненный опыт. Он видел много интересных людей.

Ну вот, это очень выразительные такие медальоны получаются, что-то портретное. Мы нашли уже, нащупали какую-то... Я говорю,

Что я видел Алексея Николаевича уже стариком.

А вот этот, простите, рассказ... Вы же не сами присутствовали?

Я присутствовал. Лично. Лично, а почему? Для того, чтобы этот рассказ заставил всех сотрудников собраться. Только когда собрали всех сотрудников, он с этим выступил. Я относился к этому иронически и не скрыл своей иронии. Потом Настекова я, повторяю, не видел.

Зюковского я видел только в гробу.

Я могу сказать, я обратил внимание, вот некоторые детали в эпоху.

Что я говорю, или может быть ссылка?

Ну, эпоху она была. Я обратил внимание, об этом диаграфе не сказано. Несколько студентов прекратили из... Тогда аэродром был на Ходинке. А оттуда прекратили КМВТУ, фюзеляж самолета, и гроб был на фюзеляж самолета поставлен.

Потом поражала небольшое воинское подразделение. И когда группу пускали, то раздался залп. Ему были возданы воинские почести. Это было в 21-м году. И тогда это было такое... Тогда это обратило внимание.

Рассказы, которые я слышал, главным образом, рассказы о его рассеянности. Он был очень рассеян. И, так сказать, он был один из любимых героев анекдотов о рассеянных персонажах.

Каблуков.

А другой... Причем это не выдумано. Это... Он в самом деле был очень рассеян. Вот мне рассказал... Был профессор Младзеевский, друг Жуковского, невестка Младзеевского.

Она еще жива.

Она очень многих знала и знает, потому что у Младзеевского бывали на фалах друзья, многие. И Эйхенвальд, он... Осталось, я, Лебедев, еще вот это... Как тебя зовут?

Юрий?

Эйхенвальд.

Эйхенвальд.

Нет, физик был. Литератор Эйхенволда я не знал, но его дочь была моя сопутница, Татьяна Юрьевна. Вот, была Татуля, как ее звали у нас. Я... Племянник этой Татули, честно говоря. Да, я... Вот она рассказала со слов Меродзеевского, значит, уже не о него типа легенды, а вот такой рассказ.

Они ехали вторым на извозчике. Жуковский, его сестра и Меродзеевский остановились около Меродзевского магазина. Что-то ужасное. На Тверской. На Тверской. И сошли мужчины с саней. Потом сел Жуковский в саню, обнял сестру Наталью, раздался крик, он сел не в те сани. И он взял постороннюю женщину. Там дебилов столько было. Ну это из многочисленных рассказов.

Ну скажите, он интересный такой.

Между прочим, он был полковцем. Да, но это уже не легенда. Это вот рассказ Муазиевского, который сам присутствует. Правда, рассказ уже... И не мне она рассказала, это его невестка рассказывала.