Воспоминание о встречах в доме на Кисловском переулке (конец 1920-х)

Я в 1928 году женился на Адзе Миляковской, тогда ученице Майстра Шуля при консерватории, очень хорошей пианистке, одной из любимых учениц Геннадия Густавовича Нейгауса. А Нейгаус был очень дружен с Асмусом. И Нейгаус у нас бывал, таким образом к нам в дом пришел Асмус, Борис Леонидович Пастернак. И все они приходили к нам с женами.

Жена Мегауза, Зинаида Николаевна, которая впоследствии стала женой Пастернака. И первая жена Пастернака и Евгения Владимировна, художница. Жену Асмуса я не помню. Жену Асмуса я не помню ее имя, отчество. Они у нас собирались по вечерам.

Жили мы за консерваторией в Кисловском переулке, дом номер 6. В очень интересном доме, который некогда принадлежал Аксакову. Я жил как раз в той самой комнате, где некогда Гоголь прочел первый раз в Москве свои "Мертвые души". И Тургенев писал про этот дом, что на воротах два льва, похожие на побитых собак. Вот эти два льва в то время еще стояли на этих воротах.

Это в Кисловском переулке?

В Кисловском переулке, дом номер 6. А дом номер 4 — знаменитое здание, теперешний ГИТИС, а тогда это была филармония, где когда-то преподавал Немирович Данченко, где, собственно, зародился Московский художественный театр, который наполовину составлен из учеников Немировича Данченко. Он привел с собой Владимира Чеммерхольда, Книперчехову, Москвина и так далее.

Одним словом, вот в этом самом доме Оксаковском собирались наши гости. Это продолжалось на протяжении зимы, я сейчас уже его помню. Вечером мы пили чай, а потом одевали коньки, то есть, вернее, не одевали, а собирали коньки и шли кататься на каток. Они, правда, были эти три пары старше нас почти на целое поколение. Но, тем не менее, они еще были достаточно молоды, энергичны, чтобы развлекаться таким образом, заниматься спортом.

А что, на девичий поле ходили?

Нет, мы ходили кататься, по-моему, на Патриарших прудах. То есть, не на Патриарше, но на бронной Патриаршей пруде. Вот частенько мы собирались, пили чай, разговаривали, читали стихи, музицировали. Я только не могу точно вспомнить год. Это было и в 28, или 29.

Зима 28-29 или зима 29-30?

Вот это я не могу точно вспоминать.

Вероятно, все-таки скорее зима 28-28.

Возможно, да.

Пантуража, о котором вы рассказываете, в 1939 году.

В 1939 году, не раньше 1928 года. Потому что к этому моменту я уже был дружен с другим моим университетским товарищем, которого вы тоже знаете, с Анатолием Кузьмичем Тарасенковым. Тогда просто Толей Тарасенков. Толей Тарасенков — страстный любитель поэзии и собиратель книг поэтических 20 века. У него было удивительное издание, он был большой поклонник Пастернака и всегда очень завидовал, что я часто встречаюсь с Пастернаком.

Однажды ко мне пришел утром Толя и сказал, что он был в Смоленске, познакомился с молодым человеком, очень талантливым поэтом. Он приехал в Москву, и он его познакомит с Пастернаком, чтобы Пастернак послушал стихи этого поэта. Я думаю, что инициатива здесь была этого поэта, который мечтал о встрече с Пастернаком.

Я пригласил Анатолия Кузьмича прийти вечером и привезти с собой этого никому-то неизвестного человека. И действительно, вечером собрались все, и пришел Тарасенков с молодым человеком, моложе нас, года на три, очень симпатичным, блондином, смуглое лицо, я помню, и какой-то пушок золотистый, совсем юный, ему было лет 18-19, по-моему.

Просто, однако, с ним познакомился, мы поговорили немножко и предложил Борису Леонидовичу ему прочесть свои стихи. Я очень хорошо помню, что он читал стихотворение про яблоки. Как назывались эти стихи, я не знаю, и ни одной строчки не помню. Чтение произвело очень большое впечатление. Оно было самобытное. Образы были оригинальные, какой-то звучал новый и самобытный голос у молодого поэта.

И когда я кончил читать эти стихи от товарища, Пастернак ему сказал много добрых, теплых слов и пожелал большую удачу на поэтическом поприще. Это был молодой Твардовский.

Да, это эффектно. Я не представлял себе, что Пастернаки убил. Не знал.

По-моему, это любопытный факт.

Да, конечно.

У меня много раз была попытка встретиться с Твардовским. Я с ним никогда с тех пор не виделся. Так получилось, что меня позже не было. Я хотел обратиться к Твардовскому и спросить его, помнит ли он вот этот вечер.

Я глубоко убеждён, что не помнить он его не может, потому что встреча с Пастернаком, молодого поэта, приехавшего из Смоленска, факт незабываемый. Я, с другой стороны, абсолютно убеждён, что он совершенно себе не представляет, где это было, у кого это было. Поэтому я думаю, что меня-то он совершенно не помнит по этой встрече.

Так вот, это было в моём доме.