Четверг, 4 декабря 1975 года. Беседа с Михаилом Владимировичем Алпатовым проводится на квартире Михаила Владимировича по адресу: Москва, Беговая, дом 79, квартира 156. Запись ведется на японском портативном магнитофоне Sony со скоростью движения ленты 4,5 см в секунду. Первая дорожка записи. Прошу вас, значит, простите, я вас прошу опять сначала.
Родился я 27.09.1902 года в городе Москве на Покровской улице. Когда произносят моими, то многими рисуют. Интересовался всем. И только в 16 лет, после недолгих раздумий, определился с Московским университетом на отделении искусства.
Историкофилологического факультета?
Да. Вот расскажите немножко о нем. На историкофилологическом факультете тогда были профессора Мальберг по искусству древности, профессор Романов «Искусство нового времени» и молодые приват-доценты Сидоров Алексей Алексеевич, который ещё сейчас здравствует, и молодой Випер, ещё не успевший даже задумать о поездке за границу.
В эти годы я отпишу просто в коротком курсе в университете. Остаться для того, чтобы узнать, каковы были требования, предъявляемые к искусству объектов.
А, простите, а заинтересовались вы искусствами в детстве?
Да-да, 16 лет к этому, не больше.
Семья ваша была такая?
Нет, она особенно интересная.
Не академическая?
Нет, нет.
Семья была просто рядовая интеллигентская семья?
Да, интеллигентская семья. Первый период начинается с 1920 года и продолжается до конца 1920-х годов.
– Первый период вашей научной работы?
Вашей научной работы.
– А в университете участвовали?
– Да.
– А историков кто там был?
Историков читал лекции по русской истории профессор Бокосовской.
– Михаил Михайлович?
– Михаил Михайлович. И по истории Средних веков? Средних веков. Профессор Петрушевский.
Дмитрий Моисеевич?
Да.
Да. И так, у вас не было никакого своего, так сказать, близкого учителя, то есть с кем вы непосредственно больше всего работали?
Я работал вместе с Николаем Ивановичем Бруновым, который был на год старше меня, но тем не менее очень. Вот так моё университет в значительной степени окрашен такими отношениями с этим моим преподавателем.
Так, продолжай.
Как раз до той поры я изъездил нашу страну. В главных Новгородах побывал, Владимир, Киев и в Древней Руси города. Я в это время побывал в Константинополе.
В Константинополе? Это ж тоже был собственный, так сказать, вояж?
Да, собственный, да.
Простите, но ведь шла война? Ах нет, уже кончилась. В Константинополе... Это ж какие же годы вы бывали?
Ну, это в 24-м году.
Уже когда установил Семенов?
Да, да.
Греко-турецкая война уже кончилась?
Кончилась, да.
Ага, и вы были в Константинополе долгое... Около трёх месяцев. Замечательно. А ещё где вы были?
И в русских Константинополь, Трабезунт, Никея всё захватил. И вернулся в Россию через Кавказ.
– Тогда находится Активкулинск, да?
Да, конечно.
– Вы работали где-нибудь в то время?
– Да, да. Я работал, но мне дали, конечно, командировку.
– Вы что, в университете остались после?
После окончания университета, я три года работал заведующим отделом репродукции музея изобразительных искусств.
– И я считаю, искусство.
– Да.
– Ах, вот что!
– Да.
– Так что и вы оттуда получили служебный путь?
– Да.
– Господи, завид теперь всем сотрудникам.
– Да.
Вообще, такое странное отношение к этому. В то время, в эти годы, в настоящий день, в эти города, куда теперь движется тысячная толпа любопытных, а были в те годы предоставлены нашему вниманию. Ни один человек не привлекал старина русская. И вот тогда-то мы написали вместе в «Руновом» историю русского искусства. И теперь недавно переездную.
– Переездную я видел, но что она была на немецком языке первоначально.
– Да, да.
– А почему? Разве у нас не было?
– Нет, у нас почти не издавали книг больших об искусстве. Не было ещё.
– Телеграфии не было?
– Да. Кроме этой книги, я написал вместе с профессором Бульфом книгу «Древние русские иконы». Результатом моего посещения Константинополя была статья «Редский кафель Джани», позже написанная мной по-немецки. В этой работе я впервые высказал мысль о том, что фан-грек попал в Москву из Константинополя. Подобные сочетания в своих поездках и писаниях у меня становятся обычными. Многие работы отвечали поездкам. Много поездок не состоялись. Книги выходили и выходили.
Ну, теперь мой второй период. С конца 20-х годов и до 50-го. Огромным событием в моей жизни стала поездка за границу в эти годы. Я посетил сразу три страны: Германию, Францию и Италию. Еще раз мелких стран. Поездка тянулась целых полгода.
Это какой же год?
27-й. Это было второй университет. Но в такой, что в нём наглядное себе положение можно было как бы ощупать руками. Версаль, Шартер, Венеция, Флоренция, Рим. И больше всего мне было по душе город Пестум. Я чувствовал себя как бы опять на родине.
Сколько встреч, сколько... Простите мое невежество, где он, Пестум?
Пестум в южный Неаполь.
Для меня Пестум – это, прежде всего, строчка в блоках. Станет день, не будет и следа от ваших Пестумов, ведь может. И я и так и не знал, где же он.
– Ага, значит, это древний римский город?
– Древний греческий город.
– Греческий.
– Это вот Макна: Греция, Южная Италия, которую всю голландцевали греки. И я в Пестовне был всего три раза. Второй раз уже после этих событий. И, наконец, вместе с моей женой третий раз. И сохранил такую нежность.
А как он уцелел? В каком виде?
Три храма.
– Три храма того времени?
– Того времени.
– А, так сказать, позднейшие все слои на нём отразились? Его же всё время перестраивали, всё перестраивали?
Нет, нет, ничего, ничего не было. Он только, в основном, потерял некоторую часть, но сохранился в первую очередь, в первую очередь.
Так, как было. Это что, небольшой и не промышленный городок?
Да, совершенно. Вокруг Пестома в первый раз я не встретил ничего негативного, построек. А потом уже узнал, что Пестом окружен. Теперь в Италии всё построено, все фабрики стоят по краям.
— Понятно.
— Ну, в это время и кончились. Вараканову печатали наша работа по-немецки и по-французски.
А где вы печатали по-немецки и по-французски?
В Германии.
Или в русско-немецком издательстве Гржевина, или она не издавалась?
Нет, нет. Там через специалистов мы направляли на Санкт-Петербург. Теперь издательства начали издавать русские книги. И первой моей работы «Монографии экзотов», где рассказано о том, что увиденное мною было в аду. Одновременно в этих рядах статьи в этюдах по истории западного европейского искусства. Убеждение, что первое издание, которое потом было повторено. Что значит произведение мирового искусства? Такие, как картины знаменитые «Менины», «Вляскаться», «Глубный сын Рембрандта», «Мёртвый Марат Давида» или «Замокнувшийся мальчик Николандша».
Разберём в том, как сделаны эти картины, которых все знают, все видали их, которые пошли уже давно в общий обиход. Вот об этом я рассказываю в этой своей книжке. Наконец, крупным событием для меня явилась всеобщая история искусства в двух томах. Здесь мне ставится окончательный экзамен. Что в эти годы следует включить? Что, в первую очередь, достойно обойти? Сколько книг и статей по каждому разделу начинался с раннего периода до современности? Взять ли его? Вот это интересовало меня представлением этих двух работ.
Это... Позднее был написан третий том «Всеобщая история искусства», посвящённый Древней Руси. В это же время был написан «Русский вклад в мировое искусство». Этот том только был издан в Нью-Йорке, куда он был послан из России. Мне этой книжки не жалко, так как русское искусство внесло новое мировое искусство на протяжении целого одного тысячелетия, но теперь они жалеют, что это не определено так, как писалось в послевоенные годы, когда требовалось выдвигать достижения передвижников и, наоборот, ничего молчать о достижениях конца века и начала 20-го. Так что эта книжка у меня есть в английском издании.
Не вышел.
Поскольку мне не удалось показать на Западе богатство русских, я воспользовался тем, что Дрезденская галерея была в Москве, и написал книгу о Дрезденской галерее, которую вместе с Даниловой издал, вначале на русском языке, а потом на немецком и на польском языках.
Вы сейчас с Ириной Гейной работаете?
Но она тогда ещё начинала.
– Тогда она была ещё студенткой вашей?
– Да.
– Аспиранткой?
– Да. Сокровища мирового искусства, собранные здесь, были освящены в СИЗИ с историей искусства этого времени. Теперь третий период магии Титлис начался в 1950-е годы и теперь ещё продолжается. В переходный период я написал книгу «Александр Иванов», в которой я воспользовался, чтобы в этом весьма дорогом русском художнике не существовало у нас крупных работ. Я не использовал до этого новых источников, но эта книга написана по прочитанным источникам.
В эти годы я получил возможность увидеть все же центры европейской культуры. Теперь я снова посетил Польшу, Италию, многочисленные поездки во Францию, в Бельгию, в Швейцарию, в Германию, в Австрию и затем поездки в Грецию. В поездке я всегда был членом какого-нибудь конгресса или для устройства выставки.
Множество лекций о русском и зарубежном убеждении, что русское искусство незнакомо фактически западным людям, не имеет возможности узнать. И это моё убеждение лежало в основе моей лекционной работы. Из накопленных в это время статей по русскому искусству составлен в двух томах сборник «Этюды по истории русского искусства». В этой книге оказалось, что едва ли не все важнейшие периоды русского искусства. Эти тома заняли место ненаписанного четвёртого последнего тома.
В те же годы я собрал свои силы в третий раз и дал книгу об Андрее Рублёве. Он обрисован как крупнейшая русская художница. На настоящее время я ожидаю выхода свет книги «Художественные проблемы итальянского Возрождения». В такой книге я нарисовал картину и достижений, и утрат этого времени.
Сейчас занимаюсь подготовкой тома «Греческое искусство». Я обрисовал каждый том высшей работы и дал понятие о его содержании. Должен прибавить, что всякий раз, когда выходит новая книга, невольно чувствуешь недовольство собой. Книга, кажется, мне написана недостаточно понятным, невыразительным языком или слишком она узко берет тему. Мне кажется, что теперь, по прошествии уже нескольких лет, я могу написать и рассказать более складную.
Я не забыл вам сказать, что одновременно с этой литературной деятельностью я постоянно читал курсы, в том числе в Московском университете, и теперь.
И сейчас вы в Институте имени Сурикова продолжаете читать?
Да, да.
Михаил Владимирович, ну это вот и есть, так сказать, такая, в какой-то мере, официальная, но, естественно, у ученого биография, естественно, всегда совпадает с биографией.
А так как у вас библиография очень обширна, то кроме библиографии в вашу биографию почти ничего и не находится. Потому что вы только переходили это.
Теперь еще меня интересует, вы не только в книгах, но, так сказать, в жизни до периода 20-30-х годов. Вот о студенчестве я вас немножко спрашивал. Люди, среда вокруг вас, и что в этом смысле интересного встречали, помните и знаете?
Мне, собственно, даже нет надобности задавать вопросы. Но, может быть, для облегчения, чтобы было за что рассыпиться, я начну с этого. Шаляпина вы застали?
Нет.
– Не застали? Ни разу не слышали?
– Не слышал, нет.
– А Есенина?
– Тоже нет.
– Тоже ни разу?
– Нет, но Маяковского слышал.
– Ну, скажите, мне это особенно дорого.
– Я слышал его выступление одно, которое было, по-моему,
– Музея этого не было?
– Да, конечно. Выступал на Яковской, читал сам свои стихи и, в частности, стих, обращенный к Пушкину.
– Ага, это юбилейный.
– Да, юбилейный. В это время выступал также юный, тогда ещё, Кирсанов.
– Ах, уже Кирсанов. Значит, это уже конец 20-х годов. Это могло быть федерацией.
Ну, конечно, впечатление от этого чтения оставалось непонятным. И хотя Маякорский так же великодушно сказал про вот этот щенок, он сказал, он хорошо почитает, может почитать, но всем ясно, он положённый, он аубилопат.
Ну, Кирсанов, ну, тут, конечно, борьбы никакой не было. Кирсанов просто беспомощно подражал.
Ну, конечно, конечно. Он теперь недавно умер.
Да, он умер от рака года два тому назад.
Я его встречал теперь в Париже.
В Париже встречали, да? Вот в 60-х годах?
Да.
А не помнишь, что ещё он читал?
Не помню сейчас.
Это, вероятно, так, что год 28-29.
Да, да, да.
Ну, а, так сказать, вообще ваши-то литературные симпатии куда больше лежали? К Вандельштаму, который тогда не печатался?
Да, да, конечно. Ну, я был целый день у Горького.
Ну вот, Господи, что же вы прячете? Ну вот, давайте, давайте пустим тогда так фрагментарно. Я думал, что вы, так сказать, можете всё. Ну, может, вам это трудно, но давайте хореонтализуем. Целый день у Горького?
Да. Велика... Как она называется? Вели... Каподи... Какой-то... Виталий? Да, да, да.
Ах, вот, ну, тем более интересно.
Да. И Горьков очень внимательно, хорошо рассуждал об искусствознании.
А чего не пусть все-таки? А? Проявил какую-то ориентацию в этом деле?
Ну, проявил, но он все-таки, конечно, в этом с Моушкой. Что он путал между Ван Дейкой и Ван Эйкой. Но так всё-таки он говорил. Видно, что он говорил о том, что он усвоил когда-то в порядке самообразования, читая вот книжки.
Но вообще, Италия у него... чувствовалось что-то в Италии?
Нет. Совершенно. Я спросил, были ли они в музее, в неаполитанском, в котором есть замечательная картина «Слепые прыгали». Слепые идут один за другим. Но картина-то, раз увидев, можно умереть. Оказывается, не было.
– Хотя это в соседнем музее.
– Да.
– Но он, может, просто не знал, что она есть, или знал?
– Ну, всякой фантазии знал бы.
Да, музей в Неаполе.
Не его жена, не ее муж. Сказали после... Как, жена и... Нет, не жена, его невестка.
Невестка.
Невестка.
Невестка и... Даша или Маша, кто-нибудь из них. Ах, это уже внучки, да, простите. Даша и Маша. А невестка, вдова Максима?
Да. А она не вдова.
– Ещё Максим был жив. То есть, попросту говоря, её муж хотел сказать: сын Горького.
– Да, сын Гортького.
– Да. Ну, он вообще какое впечатление произвёл?
– Ну, так ничего особенного. Он был, так сказать, подавлен тяжестью, которая на нём лежала, как и на всяком нормальном человеке, никаких особенных удовольствий. Ни в чём особенного он себя не проявил.
Он был сыном Горького, и, так сказать, ему это было утомительно, что вообще так с людьми.
А кого-нибудь там у него встречали? У него столько людей было.
Нет, он жил очень тихо.
Вы были на Капри непосредственно?
Нет.
Ах, нет, да.
На этом... На... На... Вилле? На Вилле. Назывался Капо де Монте, что-то такое. Второй его один пребывал.
Это ваша первая поездка в Италию?
Да.
Это в 27-й год? Да. Он еще сюда не приезжал? Мне кажется, один раз. В 28-м году?
В 28-м, значит, не было.
Не приезжали. А вы путешествовали с кем?
Один.
Один?
Да.
И никакой такой экскурсии, ничего такого не было? Нет. Вы в то время были как раз этим заведующим отделом репродукции. Как это, отдел репродукции?
Ну, потом я перешел... Нет, подождите. Потом стал младшим сотрудником Института истории искусства.
Институт истории и искусства — это ШУРА, Академия наук? Нет, он был... И это... Ронион помещался на Волховке?
Вот-вот-вот.
И вы там были?
Да.
Ага, так. Ну, с художником вы, конечно, с очень немногим встречались. Нет, я с художником как раз, может.
Быть, даже это... Менее ясно... По-основному я встречался. Вот Кузнецов.
Павел?
Павел, да. Принёс картину, которую сам написал.
Вот. Вот это, да?
Да, да. Он принёс сам сюда, в эту... квартиру. Сюда, на память о себе. Я об нём написал две книжки. Потом Матвеев. Это замечательный скульптор русский. Вот.
Он умер в году 40-го?
Нет, нет, позже.
Я просто помню, в журнале «Искусство» была о нём статья в 1940 году. Я думал, что это под смертью.
Потом Фаворский, ясно, очень близко. Последние пять лет.
Ну, может быть, поделитесь вашими воспоминаниями о Фаворском? Это близкий человек, тем более.
Ну, о Фаворском надо сказать, что поразительно, что это начинайка была простота обращения. Он самый сложный вопрос в состоянии был излагать просто, а вместе с тем глубина такая, что, конечно, он самый крупный сейчас.
Да, уже не сейчас.
Это безумно. И я составил об нём первую на русском языке книжку, которая называется... которая по-немецки была написана. То есть я даже по-русски писал, а немцы переводили.
И в эту для первой книжки он вместе со мной подбирал иллюстрации. Это было очень интересно, потому что он со мной соглашался очень. Но обложку мы не знали, какую... А
Что за книжка была? Фаворш? Да, Фаворш.
Наконец, случайно как-то смотрел, у него папки стояли, его рисунки все. Вытащил одну. Ах, я говорю, хорошая вещь. Там изображен конь, и такой древнерусский как бы витязь сидит. И играет на... На кустах играет. – На чём?
– Играет на кустах.
– Да, да.
– На коне сидя.
Конь в фон вставил.
– А-а-а. Конь в верхней игрушке, видите, сыграет на ухе.
– Да-да-да.
– Стаешься как сосечка.
– Ну и увидал Поборский, говорит: "Ах вот, ну вот давайте это поставим по обложке." И вот с этого момента его вещь, которую он сам бы забарраковал, она пошла почти.
– А он сам забарраковал?
– Да. Он сам так относился к этому, ну,
Более Ватагина вы тоже знаете? Ватагин?
Да, тоже.
Хорошо. Ну вот, вы идите, поедите по знакомым художникам.
Да. Ватагин. Я был в 11 последних его выступлениях в Москве. Это была выставка его на Кузнецком мосту. Я делал об этом доклад. Специальный.
Потом вот я вам не рассказал, что я в Париже встречал своего родственника, писателя Ремезова.
Вашего родственника?
Да.
Ну и что ж вы прячетесь в таких событиях? Пожалуйста.
Михаил Михайлович? Нет.
Михаил?
Нет, нет, нет.
Слушайте, я не Михаилович. Михаил?
Нет. Он... Я забыл, к чему стою.
Спросите, а Алексей Михайлович Ремезов вам, собственно, кем приходит?
Он двоюродный дядя.
– Двоюродный дядя?
Двоюрдный брат моей матери.
– Ага. А ваша мать из какой семьи?
– Капустина. – Это что, купеческая семья?
– Да. – Это очень, конечно, интересно. И вы там встретились с ней, общались?
Да, да.
– И были у него?
– Да, я был.
– Вы везде о нем царствовали?
– Да, был.
– Телекста там.
– Да. Показывал мне свои картины, свои изображения, и он всё должен был представить сначала себе, чтобы во всех деталях представлял себе, что должен делать. Он нарисовал всё.
– Ну, а рисунки его профессиональные? Или это только…
Они предполагают, что рисунки его будут изданы. Нет, нет, нет. И портреты есть, и Гоголь замечательный.
– Портрет Гоголя есть?
– Да.
– Ой, это интересно.
– Ну, я сейчас, у меня приготовлена статья об Ремезове, которую отправили, и вот сейчас, вот я не знаю…
– Напечатают?
Нет. Дело в том, что это очень дорого стоит. Так что они сделали пока лист рации, но текст не написан. Зачем я был по Пикассо?
– У Пикассо?!
– Да. И у Пикассо я от него получил книжку с портретом русского мужика. Зелёная борода и такое яркое, великолепное рисование.
– Это же в последние годы?
– Да.
– Или в 1927-м?
– Нет, это было уже позже.
А у вас при Липецке не было машины?
Нет, он мне просил привезти какую-то вещь. Тогда казалось, когда я был там, что это очень просто. Но когда я вернулся в Москву, я вернулся в 1929-1928 годах.
В 1929? Тут начались все трудности. Ничего невозможного.
А он вас спросил вещь какую, по искусству?
Нет, он просил из своего архива.
Понимаю, что вы прислали. Конечно, вы были не все в то время, когда начинались трудные годы.
Да, и вот в этой книжке, это «Обремезове», где рассказывается, что потом ему читали историю русского искусства, написанную мной. И он сказал, что в Москве хорошо есть один человек, который продолжает традицию от старшего поколения.
– Ага, ну это, конечно, очень интересно. А кто такая автор этой книги? Наталья Бодрянская?
– Писательница.
– Наталья Бодрянская – писательница эмигрантская?
– Да.
– Я не встречал её.
– Нет, она так издала книжку.
– Это такой биокритический очерк?
– Да.
У нас Ремезов в эти программы ни в какие не входил.
Да, но говорят, через час мне сказали, что всё-таки выходит.
– У нас?
Да, да.
– Вообще, открываем понемножку.
Да, да, да.
Ну, а в поэзии какие ваши основные были интересы?
Ну, в поэзии интересы Ашматова.
Мандельштам – камень и всё, ведь тогда ещё его позднейшие великолепные... Я Мандельштама застал.
В одном доме отдыха в Крыму, когда в 24-м году я поехал туда, я, так сказать, в 100% поезжал и отдыхал.
В 24-м году, в Надежде Яковлевне?
Да.
Я с ним знаком. Вот. И вы были таким читателем Мандельштама, да?
Ну, нет, не только, нет. Намного старых в этом, конечно, русских.
Блок-то как для вас?
Ну, конечно. Блок первый.
Вот Блок-то первый или Мендельштам первый?
Нет, Блок, конечно.
Вот, потому что это разные поколения. В поколении Блока вы уж к нему, так сказать, самый маленький мальчик.
Ну да. Но всё-таки я поминаю, как я в музей пришёл, в музей. Вышло 12.
А видеть Бог вам не привелось?
Нет.
А Валерия Яковлевича?
Нет, я не видел.
Вы вообще, вот этот вся богемный кафейный период российской литературы прошел мимо вас?
Да, да. Я очень был занят своим делом.
Вот писание им принято. Вы закончили университет в 20 лет? Да. И сразу сели за книжки писать?
Да, да, да.
Ага. Это, значит, понятнее. Значит, о том времени непосредственно, о котором я очень много записывал сейчас... Да, да, конечно.
Я случайно так немножко кое-что... Ну, вот.
Художников я записывал, в частности. Знаете, такой Комарденков был. Вот. Восемь часов мне заговорил.
Да.
Вот. Ну, все...
Мерхольда.
– Какой?
– О постановке театром «Фигуа и дамы». Очень интересный. И в настоящее время он опубликован.
– Доклад?
– Да.
– В двухтомнике?
Да, да, да. Там точно.
– Да-да-да. Вот о самого Эмили… Ну да, сейчас слышу, это Эмили.
Да, да.
– А знакомы с ним не были?
– Нет, нет. Я должен был к нему идти, но как раз накануне его, так сказать…
– Краха.
– Краха, да. Один художник меня собирался отвезти туда, к нему посмотреть.
Он же в Ленинграде вырисовал?
Нет, здесь. Здесь тоже самое было.
Театр, где... Театр закрыли раньше? Да. Сейчас закрыли в 1968 году. Пожалуйста. А ваши театральные симпатии в Хадовске?
Нет, в Мейрхоттерске.
В Мейрхоттерске.
Я не все спектакли видел, но то, что видел, я помню как.
Какие вы спектакли видели?
«Горькому» последний. Затем «Ревизор». Затем «Великодушный рогоносец».
«Великодушный рогоносец» я видел. Я еще тогда в театр не ходил. А «Лес» и... «Лес», да. Не приходилось вам бывать на репетиции к Мерхольдову?
Нет, так не удалось.
Но вообще, как вы к Хорду относитесь?
– Очень положительно.
– Очень. Вы слышали его где-нибудь выступление?
– Я слышал выступление по поводу постановки «Пик Варедамы». Обычный. И то, что он хотел сделать. И сначала он рассказывал, что бывает обычно. Вот как эти колясочки водятся с этими детьми.
А МХАТ вы ведь застали ещё старый, ещё первое поколение. Ну и каково ваше было отношение?
Ну, это хороший, конечно, хороший спектакль был. Что такое, как это... «У жизни в лапах»?
«У жизни в лапах» был такой спектакль. Не помню только, кто автор.
Да, кажется, скандинавский.
Заграничный, да? Выяснить ваше, как и всех, так сказать, восприятие того, что тогда было. Некоторые очень царапаются. Некоторые, наоборот, всё принимают. Некоторые с четкими какими-то идеями разделения партийным, так сказать, в широком смысле слова.
Ну и потом, конечно, поскольку вы многих художников знали, не рассказали ни одного. С Нестеровым общались?
Нет, не с ним, нет.
А с Коринами?
Да.
А с Горьким не было разговора о Коринах? Ведь это ж его... Он позже приехал.
Он позже... Корин? Да, да.
А, потому что я помню, что Корин... Горький Корин их протежировал очень. Протежировал очень? Я, в свою очередь, тоже хочу, так сказать, подумать, о чём вас дальше спросить. Это, конечно, будет очень полезно.
А вы, неужели у вас нет, из вашей всё-таки, не очень долгой, по моему опыту, но всё-таки достаточно долгой географии, так сказать, каких-то эпизодов об этих людях? Вы отвечаете, так сказать, односложно.
Мне рассказывали и о Мироселяпине, и о Собине, и о Маяковском, и о Есенине, и о Каненкере, кстати, о нём тоже интересно говорить. Вы даже о днём не зря. Вы опишите его комнатку хотя бы.
Да, да, да. Хорошо, я подумаю.
Хорошо. Ну тогда, может быть, вас сегодня не вытягивать. Вы уже немножко устали. Я у вас уже присутствую полтора часа. Включаю все небольшие неполадки. И, значит, в следующую среду мы с вами встретимся снова.
